Старсайд
Шрифт:
Тоннели узкие. Я знаю это, потому что каждые несколько секунд стена царапает мне руки. Мое дыхание отдается эхом. Воздух спертый. Кажется… кажется, будто я в ловушке.
Но я сосредотачиваюсь на ровном жаре длинных пальцев Рейкера, обхвативших мой локоть. Сосредотачиваюсь на том, как наше дыхание сливается воедино. Я использую его силу, чтобы удержаться, ведь если мои шаги осторожны и неуверенны, то его — нет. Он идет так же плавно, как по открытому полю. Он подобен клинку, прорезающему всё насквозь, подчиняя мир своей воле.
Я
А затем я выхватываю одно из тех немногих воспоминаний, что я так берегу.
Я думаю о том времени, когда отец рассказывал нам с сестрой историю о том, как они с матерью полюбили друг друга.
Они были соседями. Они знали друг друга всю жизнь.
Его отец умер рано, поэтому моему отцу приходилось помогать матери заботиться о семье. Он уходил далеко, туда, где всё еще росли густые леса, валил деревья, а затем на санях тащил древесину обратно в деревню. У него не было времени играть на улицах, как у других детей, но он наблюдал за ними, пока колол дрова. Он восхищался моей матерью издалека. Он говорил, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Говорил, что ему нравилось, как она закидывала голову, когда смеялась. Она делала это и в тот день, когда они с другими детьми затеяли какую-то игру.
Волк появился из ниоткуда. Его ребра просвечивали сквозь кожу. Он был истощен. Он схватил мою мать за подол платья и потащил через улицы прямиком в лес — в ту часть, где деревья были чахлыми и наполовину сгнившими. Она кричала.
Другие дети разбежались, но мой отец схватил свой топор и бросился за ней. Он вбежал прямо в чащу.
Прежде чем волк успел вонзить в нее зубы, отец разрубил ткань платья, освобождая ее.
И — как добавляла моя мать — вовсе не то, что он спас ее, заставило ее влюбиться. Нет. Дело было в том, что он не убил волка, хотя в руках у него был топор.
Вместо этого… он принес ему еду.
Волк вернулся. И отец снова его покормил. И снова.
Что мой отец любил в моей матери, так это то, что она простила волка. В ней тоже было милосердие; она нашла цветы с целебными свойствами, чтобы залечить раны на его лапах. Мало-помалу волк стал им другом.
Конечно, первое, что сказала моя сестра, когда история закончилась — это то, что она хочет себе ручного волка. И что если какой-нибудь нападет на меня, а она меня спасет, можно ли нам будет оставить его себе?
Я до сих пор помню взгляд, которым обменялись родители. Будто они подумали, что им всё-таки не стоило рассказывать нам эту историю.
И я никогда не забуду любовь в этом взгляде — словно целая жизнь, полная воспоминаний, была заключена в одном этом мгновении.
Я моргаю, и темнота всё так же глубока, как и несколько минут назад. Но она утратила часть своего веса и остроту своих клыков.
—
— Немного.
— Как?
Он медлит несколько мгновений, прежде чем ответить. Кажется, каждое слово приходится вытягивать из него клещами.
— Иногда мы тренировались в тоннелях.
Я хмурюсь.
— Я не знала, что на Штормовой Стороне есть тоннели.
— Их там много.
Полагаю, я многого не знаю о нашем родном крае.
— И какими… какими были остальные твои тренировки?
Его голос резок, как коса.
— Если ты ищешь способ отвлечься от своего страха темноты, Арис, то это неподходящая тема.
Не знаю, почему у меня каждый раз мороз по коже, когда он произносит мое имя. Даже если в нем звучит раздражение, как сейчас.
Это длится уже несколько недель. И точно так же, как он видит меня насквозь, замечая мои самые слабые места, я вижу насквозь его.
Я тяжело выдыхаю.
— Всё настолько плохо?
Не это ли… не те ли страдания он перенес? Те, о которых говорил Садовник?
Он издает горький, надменный смешок.
— Ты понятия не имеешь, что значит «плохо», Арис. — Его пальцы сильнее сжимают мою кожу. — Ты не знаешь, что такое страх. Или боль. Ты не знаешь ни…
— Ты не знаешь, что знаю я, — перебиваю я его так резко, что он умолкает. Он ничего не отвечает.
Тишина. В течение нескольких мгновений стоит лишь глухая тишина.
Затем любопытство берет верх, и я нарушаю молчание:
— Сколько человек ты убил?
Он не колеблется ни секунды.
— Я давно потерял счет.
— Сотни?
Между нами повисает пауза.
— Больше.
Я прерывисто вдыхаю. Столько жизней… оборвано его рукой. Этой самой рукой, которая сейчас ведет меня сквозь тьму.
Я не должна была удивляться. Я знаю его репутацию. Я видела его в деле.
— Единственный способ научиться убивать — это убивать, Арис, — говорит он.
Он прав. И, возможно, именно это всегда было моим главным изъяном, главной преградой на пути к богам и моей мести.
Я не так бессердечна, как Рейкер. Я не могу просто отключить свои эмоции. И… это делает меня опрометчивой.
— Ты когда-нибудь был кем-то другим? — тихо спрашиваю я. В этом тоннеле нет ничего, кроме наших голосов. — Кем-то, кроме убийцы?
Я не могу представить его ребенком. Смеющимся. Беззаботным. Черт, я даже не знаю, есть ли у него лицо. Не знаю, изуродован ли он шрамами, монстр ли он или кто-то еще.
Была ли у него семья? Родился ли он в одном из тех приютов, где детей учат сражаться с тех пор, как они начинают ходить? Так ли он попал в королевскую гвардию?
Мне хочется спросить. Но… я не хочу спрашивать о том, на что не готова буду ответить сама, если он задаст встречный вопрос.
Впрочем, это не важно.