Стальной мотылек
Шрифт:
Антонина могла и не делиться своими предположениями, но ей нужно было заинтриговать женщину, настроить на предельную откровенность.
— Так что, возможно, вашу дочь убили. Видимо, она что-то заподозрила… Вам она ничего про своих соседей не говорила?
— Нет. Я спрашивала, а она отмалчивалась. И улыбалась в кулак. Ну, она всегда так делала, когда хотела спрятать свои чувства…
— Какие чувства она пыталась от вас спрятать?
— Ну, мне кажется, она влюбилась в этого парня.
— А жили они на одной лестничной площадке.
— Ну, Марина не говорила. Но все может быть. Я однажды пришла, а она не открывает. Дверь изнутри закрыта, я звоню ей, а она молчит. Как будто дома ее нет. Я еще подумала, что с этим она… Ну, я ушла, сходила в магазин, вернулась, и Марина мне сразу открыла. Я спросила, почему не открывала, а она сказала, что не слышала. Спала, говорит, крепко. Может, и была она с кем-то… Я на свою дочь наговаривать не хочу!
— Вашей дочери двадцать три года, я думаю, это совсем не тот возраст, когда ее можно осуждать за связь с мужчиной. Это естественно. Когда вы звонили, а Марина не открывала? Когда это было, какого числа?
— Ну, после праздников это было. В воскресенье… Когда там воскресенье было после праздников?
Антонина глянула в календарь.
— Пятнадцатое мая, двадцать второе, двадцать девятое…
— Нет, нет, не пятнадцатого… И не двадцать девятого… Двадцать второго мая. Точно, двадцать второго. Война в этот день началась! — вскинув указательный палец, взбудораженно проговорила Труфанова.
— Война началась двадцать второго июня…
— Ну да… Погода хорошая была, я еще подумала, может, не май сейчас, а июнь. Тут еще двадцать второе число… А ведь тогда июнь был, а сейчас май…
— Если судить по погоде, то да, — согласилась Антонина.
— Если бы на самом деле так было, если бы на месяц назад, — пронзительно вздохнула женщина. — Если бы хотя бы на два дня вернуться, я бы Марину домой забрала…
— Значит, двадцать второго мая это было?
— Да, двадцать второго… Если это сосед был, получается, он к себе ушел?
— А после двадцать второго мая вы его не видели?
— Я его и двадцать второго не видела…
— Может, о чем-то догадывались? Ну, если Марина вам ничего не говорила.
— Не говорила. Но я догадывалась. Она тогда веселая была, я еще подумала, что влюбилась. Спрашивала, а она отмалчивалась… Я ждала, когда она скажет. И дождалась. Сначала Марина загрустила, а потом… И как мне теперь дальше жить? Я ж совсем одна осталась.
— А загрустила почему?
— Не знаю… Я спрашивала, она не отвечала… Спросила, может, несчастная любовь? Она психанула, упала на диван, лицом в подушку…
— Когда спросили?
— Ну, не так давно, на прошлой неделе. А загрустила она еще раньше, в конце мая…
— Точно ничего вам не говорила?
— Нет. Она не хотела общаться со мной на эту тему. Я сама виновата… Витька у нее был, я думала, непутевый, не хотела, чтобы она с ним, а он женился, образумился…
— Кто такой
— Ну, он с ней работал. Да и сейчас работает… Я думала, непутевый он… У меня муж такой был, бедокур, семь пятниц на неделе… А Витька вроде ничего так. Женился на Таньке, она уже второго ждет. После работы домой, деньги не пропивает, все в дом.
— А где работала Марина?
— В «Энергосбыте», она в бухгалтерии, а он по счетчикам. И зачем я, дура, их разлучила?
Отвечать на этот риторический вопрос Антонина не стала. А хотелось бы сказать пару слов. Одного парня у Марины увела подруга. Уже удар. А тут еще мамочка постаралась, отговорив от второго парня. Были женщины, которые после таких ударов лезли в петлю. Но вряд ли Марина одна из них. Тут, скорее, убийство…
Глава 22
Женщина манерно приложила кончик платка к уголку глаза и, не отнимая его, посмотрела на себя в зеркало. Казалось, она хотела полюбоваться собой, посмотреть, насколько ей к лицу скорбящая слеза.
— Да, жаль Марину. Не знаю, как другим, но мне лично будет ее не хватать.
По ее губам скользнула самодовольная улыбка. Похоже, она понравилась себе в горе.
Молодая еще женщина, тридцати нет, полнолицая, дородная. Третий подбородок уже намечается, а она все еще неотразимой красавицей себя считает. И красится чрезмерно. Одежда дешевая, но яркая, крикливая и совершенно безвкусная.
— Валерия Павловна, вы с Мариной дружили? — спросила Антонина.
— Не надо со мной по отчеству. Зовите просто Валерия. Ну, можно и Павловна… — великодушно позволила женщина. — Дружила ли я с Мариной?.. В общем, да… Мы же работали вместе. — Она кивком показала на пустующий стол, за которым работала Марина.
— Она вам ничего не рассказывала о своей личной жизни?
— А зачем рассказывать? Она тут вся на виду, эта жизнь.
— А если точней?
— Ну, есть у нас один товарищ… Он и раньше к Марине неровно дышал, а потом как с цепи сорвался. Жена беременная, так он с Мариной… У него свой технический кабинет. Ну, это, конечно, не мое дело, но, может, она из-за него выбросилась!.. Эх, Витя, Витя, говорила же я тебе! — Болдырева театрально махнула рукой, взывая к воображаемому собеседнику.
— Что вы ему говорили?
— А нельзя так, и с одной, и с другой! И жена, и любовница, тут надо что-то одно! Марина так переживала… Может, это ее до стресса и довело… А может, и сам Витя! — Женщина вдруг округлила глаза и закрыла рот ладошкой.
— Что, сам Витя?
— Ну, он же Марину домой подвозил… Ну, в тот вечер… У Варвары Кузьминцевой день рождения был, мы выпили немного… И Марина немного выпила, но быстро захмелела. А тут Витя появился… Он к Марине, она от него… Я так поняла, у них там какая-то ссора была. Я не видела, чтобы они помирились, но уехала она с ним. Уехала, и с концами… Может, это он ее из окна выбросил?