Сполохи (Часть 1)

Толмасов Владимир Александрович

– Да не ори ты, леший!
– огрызнулась Милка.
– Хворое дитё. Аль оглох? Я и то внизу у печи заслышала.

Денисов виновато шмыгнул носом, поскреб в затылке.

– Эх, жизня! За едину ночь нищими стали, тетка твоя мать. Приказчик, сука, за глотку взял, а я еще с вами не расплатился...

Бориска поднялся, отряхнул с порток стружки.

– Будет тебе прибедняться да плакаться. Хоть я и не шибко твоим слезам верю, но скажу: на нет и суда нет. Поеду на Соловки. Там братуха мой сулил помочь, ежели что... А ты, Дементий, уж не откажи, приюти женку с дитем, покуда не вернусь.

– Это можно, - облегченно вздохнул

Денисов. Милка же, услыхав Борискины слова, взвилась как подстегнутая.

– Ой, лихо мне! Борюшка, что ты удумал?! Неужто покинешь нас? Ой, беда!

– Ну погоди. Ну тише, - пытался остановить ее Бориска и наконец не выдержал.
– Да замолчь! Корней, он такой, коли обещал - сполнит.

– Что ты мелешь, непутевая твоя голова! Дитя едва дышит, огнем горит, а ему хоть бы хны. На Соловки собрался. В экое время нас бросаешь!

– Полно, утихомирься. И без крику тошно, - Бориска обнял ее за плечи.
– Степанушку вылечим и поеду. Это уж верно - я упрямый.

Милка уткнулась в тряпье, которым был укутан Степанушка, заплакала горько:

– Как же мы без тебя?..

– Ништо, обыкнешь. Не на смерть еду.

– Ой, не загадывай! Тошнехонько мне, чую, не скоро свидимся.

– А ты не каркай. Другое чуять надо. Жить вон у них будете.

Дементий высморкался в угол, вытер пальцы о полу однорядки, шагнул к порогу.

– Чего там, - проговорил он, - свои люди...

2

В июне на Соловках что днем что ночью - светлынь. В ясную погоду солнце чуть пряталось за лес и спешило подняться, посвежевшее, будто умытое. Начинался день, и длился он семнадцать часов по московскому счету. А потом колокол бил отдачу дневных часов, и наступали ночные, хоть и вовсю светило солнце. С отдачей дневных часов закрывались тяжелые крепостные ворота Соловецкого кремля, и до благовеста обитель отрешалась от мира: не было для нее ни неба, ни моря, протекала за непробиваемыми стенами своя таинственная жизнь...

Один за другим лязгали, задвигались воротные запоры, когда лодья, на которой ехал Бориска, подходила к причалу.

Лодья привезла много богомольцев, и в заборнице было душно и тесно. Бориска, забрав тулупчик, пошел вздремнуть на берег: вечер выдался теплый. Удобное место нашлось под Прядильной башней в молодом березовом вакорнике. Раскинув тулупчик, Бориска лег на спину, заложил руки за голову. Сон не шел. Сначала нахлынули думы об оставленной семье, о том, что Степушка, слава богу, поправился... Вспомнилось детство - родной дом, родители... Сквозь березовые ветви виднелось зеленоватое небо и в нем тонкое облачко и одинокая чайка, легкая, невесомая. Неподалеку глухо шумела в мельничных колесах вода, доносилась песня.

На лодье послышалась перебранка, и песня смолкла. Словно передразнивая людей, за Вороньим островом всполошились, загалдели чайки. Бориска повернулся на бок. Что-то кольнуло под ребро. Сунул руку за пазуху вспомнил: ладанка! Перед отъездом повесила Милка на шею рядом с крестиком серебряную коробочку с резным образом богоматери на крышке и помянула, что досталась ладанка от бабки...

Внезапно рядом послышались приглушенные голоса, доносились они из бойницы первого яруса, и среди них явственно прозвучал голос Корнея. Приподнявшись, Бориска прислушался.

– ...Отца Германа не будет: слаб еще от побоев.

– Дернуло его не вовремя отслужить по новым богослужебникам. Однако ты, Евфимий, здесь.

– Мне что, - пророкотал зычный бас, - у

нас, архидьяконов, кожа дубленая.

– Потише, чай, не на молебне.

– Ох, мнится мне, добром сие не кончится.

– Не кликай беду, Феофан. Сколько братьев удалось уговорить?

– С десяток послушников да служек пяток.

– Не густо... Что с челобитной?

– Отец Герман у себя сховал, а надо бы уж отправить патриарху. Время торопит.

– Не по душе мне нрав отца Варфоломея. В любимцах у архимандрита ходит и живет уж больно незазорно, пьяного питья в рот не берет.

– Что из тою! Я тож не пью. За отца Варфоломея не боись, ведаю о нем лишь добро - не зря под его началом был.

– Ты, Феофан, в обители без году неделя, ручаться тебе за кого-либо рано.

– Обижаешь, Корней.

– Держи ухо востро, брат. Завтра соберешь остатние подписи к челобитной... Тише! Никак шаги...

Голоса смолкли.

"Видно, не расходится у Корнея слово с делом. Но заварил кашу братуха! Как бы голову не сломил, - думал Бориска.
– Куда прет, чего ищет? Делать, что ли, ему нечего, кроме как гусей дразнить. Побывал бы в моей шкуре, не то бы запел. И единомышленники его тоже, видать, не краше: с жиру бесятся, друг на дружку изветничают... Да разве можно с имущими силу спорить? С сильным не борись, с богатым не судись. Добром надо, добром. На добро-то что зверь, что человек - завсегда отзывчивы. Ладом да миром горы повернешь, а бунтом все загубишь и сам пропадешь. Эх, люди..."

Бориска пробудился с первым ударом колокола. Звонили к благовесту. Распахнулись Святые ворота, и в город потянулись богомольцы. Нищие были тут как тут, канючили:

– Во имя спасителя Исуса Христа подайте, хрещеные!

Глядя на них, Бориска подумал, что впору самому милостыню просить, прикинуться калекой, язык вывалить, глаза вывернуть, - потому как в одном кармане вошь на аркане, в другом - блоха на цепи. Отпихивая тянущиеся к нему худые грязные руки, он чуть не бегом миновал ворота и направился к монастырским кельям, где жил Корней. Несмотря на ранний час, двор был полон народу. Почему-то никто не шел в храмы. Собирались кучками, оживленно переговаривались. Суетились, шныряли по двору служки, растерянно пожимали плечами прибывшие богомольцы.

Около трапезной собралась большая толпа. Бориска подошел ближе. Черные рясы перемешались с мирскими кафтанами, однорядками1, азямами. Тут уже вовсю спорили, кричали, брали друг друга за грудки.

– ...А те книги печатные, что патриарх прислал, почто упрятали?

– Честь не дают, в сундуках держат!

– Видно, худое в них написано, потому и не дают.

– Коли худое, так объяви, в чем оно состоит!

– Нам никонианство опостылело, новых служб не хотим!

– Зазорно соловецким монасям веру менять! От Соловков православие истинное, дети мои...

– Чем новая служба худа? Отец Герман отслужил - и вовсе в ней недобра нет.

– Всыпали ему за ересь, и поделом!

– А кто по новой службе плачется? Ну-ко, объявись!

Толпа волновалась, обрастала любопытными.

На колокольне ударил, сотрясая воздух, большой колокол, гул голосов на минуту смолк, потом весь двор пришел в движение, люди забегали, как муравьи.

– Собор! Большой собор!

Толпа хлынула к дверям трапезной. Бориска, подхваченный людским потоком, не противился, не старался вырваться: на соборе, верно, будет Корней - искать не надо.