Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
– Спаси бог, братуха, говори - сполню.
– Зрел, что седни в трапезной творилось?
– Все видел. Шумел на вас архимандрит и верно шумел: нечего зря народ мутить. Без того тошно. Звезды хвостатые на небе появляются. Пропадем с вашей верой никонианской.
Корней криво усмехнулся, поглядел на брата с сожалением:
– Тебе ли судить о правоте веры.
– А что? Мастер лодейный Дементий сказывал, что до Соборного Уложения жить было сносно, ныне же дыхнуть не дают.
– Так ведь не Никон же Уложение утвердил, до него бояре старались. Патриарх нынче как раз хулит законы поносными словами, о народе печалится.
–
Помолчали.
– Не могу я в толк взять, - проговорил Бориска,- для чего запонадобилось тебе в эту свару лезть.
– Нашу говорю в келье помнишь?
– А то... Не каждый день ноне видимся.
– Так еще слушай, может, поймешь. Старцы наши соборные, иеромонахи да приказчики нынче словно белены объелись: глядя на архимандрита, устав ни во что не ставят, опиваются и объедаются в пост и не в пост. Приметил Фирсова, того пегобородого, который десную от настоятеля сидел? Всем ведомо, какой он бражник и мошенник, да молчат, потому что весь черный собор таков. Александр Стукалов, будучи приказчиком в Лямецком уезде, прихоти своей ради мужика на огне жег. Отцы Дионисий да Евдоким на отводе дел в усолье друг друга так обсчитали, что до сих пор не могут разобраться, кто же внакладе остался. В великий пост на наши трапезные столы, окромя как в четверток, субботу да воскресенье, выдают обедишки пустые, в другие дни и вовсе голодом морят: черный хлеб едим с соленым грибом. А в кельях старцы скоромное жрут, пиво хлещут и опосля в непотребном виде по городу шляются. Думал я, что трезвенник Варфоломей - честный человек. Ныне убедился - иуда он: втерся к нам, насулил всякого и предал седни.
Бориска пораженный молчал: вон, оказывается, какие дела творятся под сенью монастырской, не станет же врать братуха.
– О преступлении устава писал им Никон и грозил страшно, да патриарх далеко. Они его не слушают и нам, рядовой братии, рты затыкают. Чуть что епитимья, а то и батоги или плети, тюрьма тож бывает.
– Опять говорю, ушел бы ты.
– Эх, Бориска! Чую в себе силы, могу большое хозяйство вести дельно и толково. В миру оного не добьешься. Там нужны большие деньги, знакомцы, иначе, не успеешь оглянуться, съедят и костей не оставят.
– Так ведь из одного дерева и икона и лопата.
– Верно. Однако по усольям иной раз посылают и таких приказчиков: по образу - Никола, по усу - Илья, а по уму - свинья. Вместо дохода один разор приносят, радеют о своем чреве, на крестьян плюют.
– Бог-то видит.
– Бог один, а нас тьма тем1. Где ему за всеми усмотреть. Будем бить челом патриарху. А ты, братуха, окажи милость, свези Никону челобитную, передай из рук в руки. Иному доверить трудно.
Бориска такого оборота не ждал.
– Бона как обернулось. В Москву, стало быть. А вдруг упрячет меня патриарх в тюрьму...
– За что же? Ты не изветчик, лишь наказ сполняешь. Да о том, что мы братья, никому не говори.
– Опасно, брат.
– Не опасно только дома на печи, да и то угореть можно. Чего тебе бояться? Силой бог не обидел, ума тоже хватает. Москву поглядишь, потом обскажешь, как там, в Москве-то. Коли все слава богу будет и я выйду в приказчики, то возьму тебя в службу. Станешь жить как у Христа за пазухой.
Бориска замялся.
– Мне бы работу какую...
– Это и есть первая работа. Получишь за нее больше, чем твой лодейный мастер за то же время.
Над головой грянуло,
Бориска был в смятении. "Отказаться, значит, поддержки от братухи не видать. Он, конечно, даст взаймы, не откажет, но просить сейчас стыдно. А ежели дать согласие, то бог знает, как обернется поездка в Москву и останется ли голова на плечах. Незадача! И все же, видно, ехать надо: Милка с дитем голодом сидят, братуха помочь просит. Эх, волков бояться - в лес не ходить!"
– Ладно, - сказал Бориска, - давай челобитную.
– Пожди маленько, - Корней встал, прислушался.
На улице зашаркали шаги, дверь распахнулась, и на пороге появились несколько монахов. В одном из них Бориска узнал попа Германа. Чернецы, увидев мирянина, в нерешительности остановились.
Корней успокоил их:
– Входите, сей человек наш.
Чернецы вошли в часовню, оставляя на ступенях, на полу грязные мокрые следы. Отец Герман сказал:
– Обещал ты, брат Корней, сыскать человека, коего можно без опаски отправить с челобитной.
– Вот он, - Корней указал на Бориску, - дойдет хоть до турской земли.
– До турской не надобно. Челобитную переписали, добавили, что седни было. Чту, слушайте пристрастно: "Великому солнцу сияющему, пресветлому богомольцу и преосвященному Никону бьют челом и извещают богомольцы твои, Соловецкого монастыря попы Виталий, Кирилл, Садоф, Никон, Спиридон и Герман, на архимандрита Илью и его советников. В прошлом году присланы в Соловецкий монастырь служебники твоего государева исправления, архимандрит Илья принял их тайно со своими советниками и, не объявя их никому из нас, положил в казенную палату, и лежат они там другой год непереплетенные. Но когда о них узнали, то стали говорить между собой: для чего это служебников нам не покажут?.."
– Всё так, истинно.
– Писано, как было.
Бориска, слушая отца Германа и видя, как одобрительно качают бородами монахи, думал: "Может, и впрямь недобро замыслил настоятель с соборными старцами. Видать, правду молвит Корней, ишь ведь до чего дошло".
– "...но мы у него служебников просили посмотреть, а он нам и посмотреть не дал. Меня, попа Германа, дважды бил плетьми за то только, что обедню пропел по новым служебникам. Как начали с Руси в монастырь приезжать богомольцы и стали зазирать1, что в Соловках служат по старым служебникам, то архимандрит, услыхав это, вымыслил новый приговор, уже не тайно, а объявил братии, что отнюдь нынешних служебников не принимать, а нам, всей братии, за архимандрита стоять. Написав приговор, собрал он всю братию в трапезу на большой черный собор. Случилось в то время богомольцев немало из разных городов, и произошел шум великий..."
– Все верно, отец Герман.
– Лжи в челобитной нету.
– О вотчине писал ли?
– Писано и о вотчине. "Да и все Поморье он, архимандрит, утверждает, по волостям монастырским и по усольям заказывает, чтоб отнюдь новых служебников не принимали. Мы к такому приговору рук прикладывать не хотели, так на нас архимандрит закричал со своими советниками, как дикие звери... Живых де не выпустим из трапезы! Мы послушались и приложили руки".
Отец Герман умолк, свернул столбец в трубочку, перевязал шнурком, протянул Бориске: