Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
– Что ж не скажет?
Хломыга ничего не ответил.
– "...а Христос Иисус наш, - бубнил Фирсов, - ныне царствует над верными и покоряющимися ему, а над инакомыслящими не царствует совершенно. Тако и мы, смиренные, вдругоряд говорим: новой веры не емлем и рады свой живот положить за предания старые отцов наших и святых чудотворцев и угодников. А в том руки свои к сему приговору приложили".
Откуда-то появились перо, чернильница, песочница.
Отец Илья устало опустился на стул, молвил:
– В соблюдение устава первыми к приговору
В трапезной прошелестел шепот и смолк, нависла гнетущая тишина: одно дело глотку драть, другое - подписывать челобитную самому государю.
Зашаркали подошвы по кирпичному полу: поп Геронтий в парчовой фелони, расталкивая других священников, протискивался вперед, не терпелось ему первым подписаться. Но прежде, чем он добрался до стола, иеромонах Варфоломей подтянул приговор и взялся за перо.
– Не по чину, да бог простит. Господи, помяни царя Давида и всю кротость его!
Нагнулся, старательно вывел подпись.
Бориска заметил, как исказилось лицо у Корнея, шевельнулись губы. Один за другим подходили к столу чернецы, крестились, кося взглядом на настоятеля, брали перо. Подписав приговор, отходили в сторону, глядели в землю.
Один священник с суровым лицом, прямой и сухой, твердо сказал:
– Не дело творишь, архимандрит! Вдругоряд под плети лягу, а приговора не подпишу.
– Отец Герман, опамятуйся!
– воскликнул Фирсов, подымаясь со стула.
– Стой, Герасим, - настоятель вскинул руку, сжал плечо советника, заговорил, брызгая слюной:
– Срамники! Хотите латинскую службу еретическую служить?
– вскочил с места, крикнул так, что все вздрогнули.
– Караул, запереть двери! Живых из трапезной не выпускать, покуда не подпишутся!
Бухнула входная дверь, щелкнул засов.
– Мое слово крепко, - заявил настоятель, - быть вам в посечении, смертью погибнете, коли не будет вашей подписи, противцы!
От дверей сквозь толпу, позвякивая оружием, проталкивались к священникам несколько служек.
– Ей-богу, посекут попов.
– Хломыга схватил Бориску за запястье.
– Ох, святые угодники, быть беде!..
Поп Герман точно пьяный шагнул к столу:
– Ну, архимандрит, зачтется тебе...
У отца Ильи перекосилось лицо:
– На соборе противитесь, и с нами в соединении быть не хотите, да латинские крыжи хвалите! Братия, миряне, чего достоин раб божий, хулящий святой крест?
Толпа всколыхнулась. На лавку, придерживая саблю, вспрыгнул служка Васька, которому Бориска в прошлый раз по уху врезал, ткнул кулаком в сторону отца Германа:
– Достоин анафемы вечной! А уж я ему...
– из ножен со свистом вылетел клинок.
– Да что с ним возиться, пометать1 в воду - и все тут!
Поп Герман чиркнул по бумаге. Перо сломалось. Ему протянули другое. Подписал и бросил перо. На приговоре зачернела клякса. Поведя вокруг тоскливым взором, поп Герман сказал:
– Мне латинский крыж ни к чему, но и бестолочь церковную
Неторопливо поправил он на груди фелонь и направился к выходу. И, странно, перед ним расступались. Проходя мимо Васьки, сплюнул под ноги, служка очумело глядел ему вслед. За отцом Германом двинулись еще несколько священников и рядовых монахов, торопливо поставивших подписи. Последним шел Корней, на нем лица не было.
К столу подходили другие чернецы, кланяясь архимандриту, выводили подписи за себя, за детей духовных, за больничную братию.
Отец Илья сидел насупившись, зорко следил за каждым, и взор его был угрюм и темен...
3
Над Белой башней повисло маленькое злое солнце. Откуда-то тянуло гарью. Было знойно, пыльно и душно. "Быть грозе", - подумал Бориска и, увидев, что Корней уже проходит Святые ворота, бросился за ним.
Выйдя из крепости, Корней свернул к часовне, белевшей на берегу бухты, и Бориска решился окликнуть брата. Тот в недоумении остановился.
– Ты...
– молвил и, помолчав, спросил: - Был там?
Бориска понял, кивнул головой.
– Так-то, братуха, - ноздри у Корнея раздувались, лицо было мрачным.
– Бросил бы ты эту затею, - проговорил Бориска, - живи тихо...
– Дурак!
– оборвал его старший. На губах появилась вымученная улыбка. Он положил руку на Борискино плечо.
– Прости, братуха. Не в себе я.
Они побрели к часовне. Корней толкнул дверь, сбитую из толстых скрепленных коваными жиковинами2 досок, и первым вошел в небольшое, пахнущее сыростью помещение.
На полках по всем стенам стояли иконы старых3 и вторых4 писем. Штилистовые1 и средние иконы старых писем резко отличались от других обилием зеленого света, красочным фоном и четкими тенями. Их было много наверное, часовня давно выстроена, может быть, еще во время игумена Филиппа, - стояли тут иконы в серебряных ризах с подвешенными пеленами, парчовыми и бархатными, перед ними в тяжелых подсвечниках - пудовые свечи. С потолка свисало паникадило2 с репьями, перьями и витыми усами на бронзовых цепях.
– Посидим, - произнес Корней опускаясь на истертые каменные ступени. Зачем приехал?
Бориска сбивчиво рассказал про свои мытарства, лишь умолчал о жене и сыне - постеснялся. Корней, казалось, не слышал брата. Не отрываясь, глядел он в узкое решетчатое оконце, и Бориска вконец сбился, кончил кое-как. Зря он сюда приехал: братухе не до него, своих дел по горло.
– Ты мне брат родной, - молвил Корней, не поворачивая головы, - от одной матери мы, одним молоком вскормлены. Не должно быть промеж нас ни стены, ни розни. Я тебя выручу, но и ты помоги мне.