Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
– А ну, ну, лешай!
Меринок прыгнул зайцем и полетел меж черных заборов, испещренных мерцающими точками заиндевелых гвоздей.
– Куда это мы?
– крикнул Бориска, но Дементий, не отвечая, продолжал гнать коня.
Наконец остановились возле тына, доски в котором были местами выломаны. Дементий спрыгнул с розвальней, привязал меринка к коновязи.
– Пойдем, согреемся.
Через распахнутые ворота - калитку до половины занесло снегом - вошли на кружечный двор. Меж высоких сугробов, источенных желтыми дырками, вела к кабаку
Как у мене теща была
Ворожина, старая карга.
Я у тещи в работе ходил,
Я у тещи сорочку пропил.
На обледенелом загаженном крыльце сидел другой. Обхватив грязными пальцами плешивую голову, дрожа всем телом, он раскачивался взад-вперед. На нем, кроме исподнего, ничего не было. Дементий с Бориской толкнули дверь и вошли с облаком пара. В нос шибануло дымом, крепким сивушным духом и какой-то кислятиной. В колеблющемся свете лучин качались, мотались черные тени, под потолком клубился серый дым, уходя в невидимую дыру. Копоть и сажа густо лежали по углам.
За одним столом спали, ругались, размахивали кулаками питухи, за другим - скромно сидели двое посадских и поп в замаранной рясе и душегрейке. Поп приставал к посадским, тыча в лица большим деревянным распятием, скрипучим голосом говорил:
– ...Перед мором самым бысть затмение солнцу. А случилось то перед Петровым днем недели за две...
Посадский с досадой отталкивал попа.
– Осади, не слюнявь кожуха!
Дементий шагнул к стойке, бросил на изрубленный мокрый прилавок деньгу. Она зазвенела подпрыгивая. Целовальник - сплошь лысый, с оттопыренными ушами - прихлопнул монету пухлой ладонью, подал Дементию ковш водки и пирог с треской.
– Кушай, мастер лодейной. Никола зимний на носу, в праздник питья не будет - не велено.
Бориске было тошно от кабацкого смрада. Огляделся с тоской. Уронив голову на руки, поп скрипел:
– ...Солнце померче, от запада луна подтекала, и мор зело велик был...
– сжав пальцы, рванул себя за волосы.
– Никон-отступник в те поры веру и законы церковные казил!1 Николи забыть, все помним!
Целовальник, делая вид, что не слышит поповских слов, вполголоса говорил что-то Дементию. Тот молча, не торопясь, жевал пирог.
В другом углу рослый долгорукий питух в убогом вретище2 - на груди крестик поблескивает - страшно матерился, стуча в грудь ядреными кулаками.
– Эй ты, заткни пасть!
– крикнул ему целовальник.
– Тут государев кабак.
Питух повернулся на лавке, оперся спиной о грядку стола, раскинул ручищи.
– Ха! Государев... А я сам себе царь-государь!
Целовальник подмигнул стоявшему у выхода молодому парню в нагольном полушубке, и тот бочком скользнул за дверь. Посадские, с опаской поглядывая на дерзкого питуха, поднялись, заторопились к выходу.
Дементий, бросив остатки пирога облезлому коту, который терся об его сапоги, кивнул Бориске:
–
На улице Бориска всей грудью вдохнул морозный воздух. У ворот повстречали двух стрельцов, которых вел за собой парень в нагольном полушубке.
– Отпировался детина, - сказал Денисов, когда стрельцы, топая по ступеням, взошли на крыльцо, - теперя в съезжую сволокут, а то и драка зачнется. Пойдем от греха.
Отвязав меринка, Дементий повел его в поводу. Кругом было синё. В ясном ночном небе висела метлой мутная хвостатая звезда. Дементий хмуро поглядел на нее, пробурчал что-то, плотнее натянул треух.
У Бориски замерзли руки. Он сунул их в рукава тулупа и плелся сзади, уставив взор в пустые розвальни. Съездили, называется, откупились. Ни скоб, ни гвоздей не достали, в торговый ряд не попали...
Миновали пятиглавый с отдельной колокольней Преображенский собор. К нему тащились по дороге немногие люди, все больше нищие, убогие. Юродивый Фомка Немой в рубище - сквозь бесчисленные прорехи виднелось темное, в струпьях тело - звенел веригами, подпрыгивая, воздевал тощие язвенные руки, мычал, ворочая белками. Впереди всех широко шагал, вскидывая здоровенный посох, матерый чернец. На широченные плечи накинута овчинная душегрейка, ноги в драных улядях3. Время от времени чернец тыкал перстом в небо, где висела хвостатая звезда.
– Зрите, православные! Зрите знамение гнева и ярости спасителя нашего!
– У-о-о!
– выли нищие, трясясь от холода и страха.
– Всеблагий творец наказует род христианский за многие грехи, понеже1 подались вослед врагу господа и пресвятой его матери и заступницы - волку Никону!
– гремел мощный бас монаха.
– Будь проклят, антихрист окаянный!
– Пес смрадной, ужо взыщется с тебя!
И снова трубил чернец:
– Семь лет, дети мои, голодовать будете, и станет пищей вашей мох-ягель болотный да кора березовая...
Бориска пригляделся, узнал чернеца.
– Власий! Стой-ка.
Чернец остановился, хмуро посмотрел на помора, наконец признал:
– Эва... Ишь, где оказался.
– Откуда сам-то?
Власий оглянулся на толпу.
– Подите к храму, дети мои, помяните раба божьего Стефана Вонифатьева.
– Так откель же взялся?
– тормошил Бориска чернеца.
– Ведь с Нероновым ушел.
– Не поминай сего человека. Слаб душой оказался отец Иоанн. Да и какой он к бесу отец! Инок Григорий - вот он кто нынче.
– Какой инок?
– удивился Бориска.
– Да ты не слыхал?.. Был Иван Неронов, да весь вышел. Как на Москву заявились, он к другу своему Стефану Вонифатьеву, духовнику царскому, на двор. Сховался незнаем. Нас ежедень подсылал ко Кремлю выведать о Никоне, как да что. Видать, не верил другу-то. Мне такая жизнь надоела, плюнул я и убрел, куды глаза глядят. А под рождество покаялся Неронов перед Никоном, смирил его патриарх и постриг в чернецы... Вонифатьев же помре ноябрем.
– А Евсей где?