Сполохи (Часть 1)
Шрифт:
Побегав по кузнице еще немного для порядка, он перевел дух, накинул на плечи лисью шубу.
– Ноне в избе принимаю, - бросил на ходу Дементию и зашагал к дому, смешно переваливаясь и поводя плечами. Оставив Бориску в кузне, Денисов последовал за Поздняковым.
– Вот гад, - пробормотал Егорка, провожая недобрым взглядом дяденьку, - отца мово обчистил, по миру пустил, ныне мне житья не дает.
– Чудной какой-то, - сказал Бориска.
– Жадина, выжига, медведь его задери! Уж лучше в солдаты идти, чем на такого дядюшку спину гнуть. Говорят, снова полки
– Тоже не сладко в солдатах-то.
– А, дело бывало, и коза волка съедала.
– Так то у людей бывалых.
– Зато из самопалу стреляю справно, дай бог каждому.
– Мне не доводилось.
– Ну и зря. Стрелять надо уметь. Какой же ты мужик, ежели такому не выучился.
– Да вот... Не привелось как-то. Рыбу лавливал, однако ни птицы, ни зверя не бивал.
– Тебя Бориской кличут? А я Егорка. Поздняков тож. Слышь-ка, идем, самопалы покажу.
– Нельзя. Хозяин может позвать.
– Боишься хозяина-то?
– Нет, не боюсь, да время позднее. Домой надо.
– Дома-то дети орут?
– Орут.
– Неужто женатой?
– Сынок есть малой.
– И-эх ты! Что ж так рано-то?
– Тебя не спросил.
В мерзлые доски ворот со звоном ударило кольцо. Егорка сплюнул, нахлобучил дырявую шапчонку.
– Еще кого-то на ночь глядючи принесло.
В широко распахнутых воротах показалась серая низкорослая лошадка, запряженная в простые деревенские сани, правил чернец в домотканой коричневой шубе. Лицо монаха с пегой бородой показалось Бориске знакомым. Где он мог видеть этого инока? Вспомнил: Соловки, пристань и этот самый пегобородый монах, возглавивший шествие Неронова в обитель...
Тем временем, поручив Егорке лошадку и перекинувшись с ним словами, чернец обошел крыльцо и юркнул в подклет.
Егорка выпряг лошадь и увел в конюшню, Бориска остался один. Прислонившись к стене кузницы, он терпеливо ждал Дементия.
В горнице у Поздняковых было просторно. Вдоль стен стояли лавки с резной опушкой, половики на полу пестрели разноцветьем тряпичных лоскутков, в красном углу громоздился тяжелый длинный стол.
– Мои к вечерне пошли, - говорил Поздняков, сидя на лавке. Он сбросил валенки и, вытянув короткие ноги, шевелил кривыми желтыми пальцами.
– А мне вот некогда и богу помолиться. Все в трудах, в заботах.
Дементий переминался у порога: приглашения сесть не было.
– А ты все кораблики строишь, Денисов? Добро, добро. Мастер ты отменный, о суденышках твоих нехудая слава. Авось вскорости заказ дам.
– Вижу, Пантюха, разжился ты, коли свои суда заводить хошь.
– А что!
– вскинулся Поздняков, явно недовольный тем, что Денисов назвал его Пантюхой.
– Тружуся, силов не жалеючи. Этими долонями1 хозяйство поставил.
– Жить все учишь. Валяй учи.
– Денисов опустился на залавок.
– Только гляжу я на тебя, Пантюха, вовсе ты скурвился. Раньше, бывало, чаркой угощал, а ныне, дальше порога не пущашь.
Поздняков подобрал ноги, уперся ладонями в грядку лавки, тяжело глянул на Дементия.
– Чарки мне и сейчас
– Это как же?
– А так. С умом строить суда-то.
Сквозь густые насупленные брови Денисов глядел на давнего приятеля.
– Стало быть, по-твоему, я - дурень.
Поздняков задребезжал мелким смехом.
– Не-ет... Смекалки у тебя не хватает, - он постучал себя пальцем в лоб.
– Ты чего у меня куплять хочешь? Опять скобы, опять гвозди - так ведь?
– Ну...
– То-то. Значит, дощаники лепишь. Вчерась дощаник, седни он, завтра тот же дощаник...
– Просят, заказ дают.
– А платят как?
– Обыкновенно.
Поздняков покрутил головой.
– Эх, Дементий, до седой бороды дожил, а смекалки не накопил. Вот и я, бывало, денно и нощно в кузне торчал да гвозди ковал, потому как они всегда нужны и цена на них ровная. Потом скумекал: дай-кось, глездунов наделаю.
– И что?
– А то... На замочки мои - глездунчики - большой спрос пошел. В Москву торговал. Во! Дале гляжу - бояре окончины2 шукают. Я денег не пожалел, двух умелых кузнецов с правежу выкупил и понаделал тех окончив, сколь надо. Упала на них цена - я шасть к другому делу. Однако самое доходное на Рейтарский приказ да Оружейную палату работать.
Денисов усмехнулся:
– Ловок ты.
– А спробуй-ка... Ежели пораскинуть умом: седни война, завтра война. Оружия надо видимо-невидимо. Но опять - какого оружия? Посидел, помыслил, деньгу подсчитал - рассудил. Теперя замочки кремневые выдаю - бьют без осечки. А потом пошло-поехало. Строиться начал. Сам ноне молотом-то почти что и не машу. Кузнецы, да лудильщики, да паяльщики у меня робят. Самопалов таких, как у меня, по всему Поморью не сыщешь. Получайте, государевы воины, деритесь на здоровье!
Денисов кашлянул в кулак, поднялся.
– Понял я тебя, Пантюха. Поистине: кому - война, кому - мать родна. Так почем товар-то?
– он вытащил из-за пазухи длинный узкий мешочек и, помогая зубами, стал развязывать тесемку.
– Цена обычная, да плата серебром.
Денисов опустил мешочек.
– Чай, медные-то деньги тож государевы.
– Знамо дело. Только я за свой товар серебром беру.
– Побойся бога, Пантюха. Сколько лет дело имеем. Мне ведь тоже медью платят.
– Вольному воля, а мне они даром не нужны.
– Ты не очень-то... Слыхал небось: указ вышел, чтобы медь наравне с серебром брати.
– Указ указом, да мне в том корысти нет.
– Ишь ты! А коли наклепаю, что медных денег не берешь?
– Иди, иди! Куды хошь иди клепай, кому хошь изветничай, однако товару на медь не продам. Пусть его лучше ржа съест.
Денисов в сердцах так дернул тесемки, что они лопнули.
– Эх, Пантюха, высоко метишь, родные корни рубишь!
2
Мрачнее тучи возвращался Денисов домой. Тяжелые, неповоротливые думы обуревали его, и, завидев государев кабак, мастер обрадовался. Намотал вожжи на руку, круто развернул меринка в узкую улочку, огрел кнутом, гикнул: