Сплоченные нитью

Стоун Дениз

Мозг лихорадочно соображает. Когда это случилось со мной, мой агент отключил комментарии на всех публичных страницах. Мы прекратили посты, кроме уже запланированных рекламных сделок. Это помогло заглушить шум.

— Почему бы не отключить комментарии или не сделать страницу приватной, пока мы не добьёмся удаления статьи? — спрашиваю я, отчаянно ища решение.

Её лицо искажается от недоверия.

— А почему бы тебе не перестать играть в футбол?

— Что? — явно сказал не то, но я не знаю, как поступить в такой ситуации. Мой инстинкт —

бежать, заглушить, заблокировать.

— Это моя работа, моя жизнь. «Отключить комментарии»? «Сделать аккаунт приватным»? Ты не понимаешь, что так я поддерживаю связь с людьми? Отвечаю на каждый вопрос о пряже, стежках, советах. Но эти комментарии…они все обо мне, — её слова режут меня, как нож. — О том, кто я…и кто я нет.

Я вспоминаю, как она рассказывала о травле в интернете в детстве. Сейчас всё это, наверное, нахлынуло с новой силой.

Люди беспощадны.

Я не могу пообещать ей, что завтра всё пройдёт или что не будет новых фотографий.

— Ты права. Мне не стоило этого предлагать, — протягиваю руку, но она вздрагивает. — Эти комментарии — полный бред. И они не правы. Ты — самая добрая, самая чудесная душа на свете. — Исправь это, Кэмерон. Исправь. — Может, удалишь приложение на день? Или не будешь заходить в телефон?

Дафна в панике качает головой.

— Мне не нужно решение прямо сейчас. Я знаю, что могу удалить приложение. Могу сидеть и удалять каждый комментарий, пока не появятся десять новых. Разве ты не понимаешь, что ранит меня? Это моё безопасное пространство. Раньше, открывая соцсети, я чувствовала радость, связь. А теперь меня тошнит. Даже почта завалена письмами журналистов, требующих подтвердить отношения.

— Понимаю, я сам через это проходил. Лучшее, что можно сделать, — залечь на дно, — пытаюсь успокоить её. — Пока статью не удалят.

— Мой ретрит через четыре месяца! Я не могу «залечь». — Она вздыхает. — Самое ужасное, что мне даже всё равно на статью. Когда я увидела её вчера, подумала: «Ну и ладно, неприятный слух». Но я не ожидала, что комментарии перекинутся на мои личные страницы! Когда я помогала с аукционом, никто даже не смотрел на мой канал, а теперь…

— Ты ни в чём не виновата. Это я во всём виноват, — признаюсь.

— Это так глупо, Кэм. Я будто снова стала той одиннадцатилетней девочкой, только теперь всё, что говорили, усилили через мегафон, — шепчет она. — Я думала, футбол — это про сообщество, про любовь и поддержку.

Эта игра — моя жизнь, но её тёмная сторона неоспорима. Хотя таких агрессивных людей меньшинство, их голоса всегда громче всех. И теперь они кричат на Дафну.

— Всё это пройдёт, — говорю я.

— А если я не смогу провести ретрит? Если спонсоры увидят хейт и отзовут финансирование? Я уже внесла депозит, всё спланировала… — её голос дрожит. — Я… я так старалась выйти из зоны комфорта, рискнуть, а теперь…Я знала, что этот «Год Да» до добра не доведёт. Надо было слушать сестру. Надо было играть по правилам, а не лезть туда, где мне не место.

Мне

нужно всё исправить. Я чувствую себя беспомощным — пока взгляд не падает на пару спиц, валяющихся на столике.

Хватаю спицы и клубок пряжи рядом с ними.

— Эй, эй, эй, — опускаюсь на колени. — Дафна, — пытаюсь привлечь её внимание, но она смотрит сквозь меня.

— Что это? — она бросает взгляд на вещи в моих руках.

— Ты должна научить меня вязать.

— Что?

— Сейчас или никогда, — натянуто улыбаюсь. Она не реагирует. — Ты говорила, что вязание отвлекает. Нам бы не помешало отвлечься, да?

— Я даже думать не могу, а ты…

Закрываю её ладони своими, забирая телефон.

— Если я не научусь вязать, то просто не знаю, что с собой делать.

Она вдыхает, и её лицо смягчается.

— Ладно.

Следующие десять минут я пытаюсь освоить азы вязания. Она терпеливо объясняет метод «длинного хвоста» уже несколько раз, но это как собирать кубик Рубика в темноте. Смотреть, как она ловко орудует спицами, завораживает.

— Теперь попробуй ты, — Дафна передаёт мне спицы.

Пытаюсь повторить её движения, но мои пальцы бесполезны, как два мокрых спагетти.

— Нет, Кэмерон, надо проколоть, задушить и сбросить со скалы, — её серьёзный тон заставляет меня рассмеяться.

— Не знал, что вязание такое жестокое.

На её лице мелькает полуулыбка, но она мгновенна, как призрак её обычного тепла.

— Покажешь ещё раз?

Она обхватывает мои руки своими, направляя движения. Я должен сосредоточиться на обучении, но всё, о чём могу думать, — это морщинка у её носа, сосредоточенность во взгляде. Наши лица опасно близки. Хочу вернуться в прошлую ночь, закончить, что начали, сделать так, чтобы она почувствовала себя лучше, раз слова не работают. Но сейчас нельзя.

Её дыхание касается моей челюсти, но она отстраняется.

— У тебя хорошо получается.

— Мило, что ты врёшь.

— Спасибо, что знаешь, как помочь, — говорит она. — А насчёт остального…я свяжусь со своим терапевтом, попробую разобраться.

Но я могу сделать больше.

— Я лечу в Калифорнию на Рождество. Хочешь со мной? Уехать от всего этого?

— Думаешь, травля продлится так долго?

Не могу ничего обещать.

— Не знаю.

— Я уже купила билеты домой, к семье.

— Я лечу на семейном джетe после последнего матча. Всегда есть место для ещё одного, если захочешь отменить рейс.

Но её глаза не горят азартом, как во время её «Года Да».

— О нет, твои матчи! — она морщится. — Я… я даже не подумала о них. Последнее, чего хочу, — снова оказаться в таблоидах.

— Всё в порядке. Тебе не обязательно приходить, — твёрдо говорю я, пытаясь сохранить контроль, хотя внутри рушусь. Конечно, я хочу, чтобы она была там. Видеть её на трибунах в субботу было лучшим моментом матча. Но я не могу волноваться о ней на стадионе, когда нужно сосредоточиться на игре.