Сплоченные нитью
Шрифт:
Утром, когда я проверил, как она, Дафна уверяла, что все хорошо.
Но даже если я добьюсь удаления статьи, я знаю: ущерб уже нанесен. Проклятые таблоиды вонзили в нас когти, причинив боль тому, кто мне небезразличен. Девушке с яркой улыбкой и смехом, который, кажется, возвращает меня к жизни. Девушке, одно воспоминание о которой прогоняет кошмары, которая всегда живет в моей голове, которая теперь знает обо всем этом.
Моя девушка.
И признание этого, даже самому себе, — как первый глоток воздуха
Дверь раздевалки скрипит, и врывается Феми, дыша тяжело и широко раскрыв глаза. Благодаря своему новому бионическому протезу он двигается легко и уверенно.
— Хастингс, тебя ждут снаружи. Весь паркинг кишит.
Только не это снова. Грудь сжимается, зрение сужается. Воздух становится густым. Я не могу дышать, не могу думать.
Почему они не оставят меня в покое? В голове — гул вспышек камер. Меня тянут, тычут, микрофоны суют в лицо, камеры бьют по мне.
Каждая вспышка — как удар. Колени подкашиваются, я оседаю на скамейку, чувствуя, как их вторжение давит на меня. Хочется закричать, оттолкнуть их всех, но я в ловушке под их немигающим взглядом.
Комната плывет. Края зрения темнеют.
— Кэмерон. — Голос эхом. — Эй, Хастингс!
Я фокусирую взгляд. Окафор стоит надо мной, лицо белое от беспокойства.
— Ты в порядке?
Пульс ревет в ушах.
— В порядке. — Отмахиваюсь и пытаюсь сбросить тяжесть с плеч. Может, я смогу снова от них убежать. — Черт. Я просто… не хочу с ними связываться.
— Позволишь нам помочь? — Густафссон садится рядом, и его присутствие неожиданно успокаивает.
— Помочь? — Часть меня хочет поверить, но другая кричит, что это просто жалость. — Вам не обязательно, — говорю я, голос хриплый от остатков недоверия.
Таблоиды разрушают мою жизнь, угрожают снова все отнять. Лишить достоинства. Лишить еще одного сезона. Лишить того, кто для меня что-то значит.
— Мы хотим, — Тэ-У подсаживается с другой стороны, голос твердый и искренний.
Они оба улыбаются мне. На их лицах не жалости, а настоящая доброта. Они считают меня другом, несмотря на стены, которые я возвел в начале сезона.
И все же.
— Мне не нужна ваша жалость, — огрызаюсь я, чувствуя, как защищаюсь. — Я справлюсь сам.
Окафор качает головой.
— Это не жалость, Хастингс. Мы свои. Мы прикрываем твою спину.
— Да, — добавляет Тэ-У мягко, но твердо. — Мы все через это проходили. Знаем, каково это, когда СМИ дышат в затылок. Ты не один.
Я смотрю на них, и мои защиты рушатся, как руины.
— Зачем вы это делаете? Почему вам не все равно?
— Потому что ты свой, — просто говорит Окафор. — И мы не поворачиваемся спиной к льву.
— Ладно, — наконец говорю я, и в словах — облегчение. —
На мгновение недоверие, за которое я цеплялся, ослабевает. Раньше в раздевалке лязг металла, резкий запах пота и громкий смех напоминали мне о том братстве, к которому я не мог прикоснуться, от которого чувствовал себя за тысячу миль. Но теперь, окруженный поддержкой команды, я понимаю: я не один.
— Лев, это я.
Я не могу скрыть панику в голосе. Переминаюсь на сиденье, рад, что смог вернуться в Лодж, избежав папарацци. Мои парни проводили меня до машины, оттеснив репортеров. Я чувствовал себя жалким.
— Кэмерон? — спрашивает отец. — Ты в порядке, сын?
Меня накрывает волна сожаления. Я будто ребенок, который не может сам разгрести свои проблемы. Отец помог мне с историей с трансляцией из раздевалки, используя связи, чтобы заткнуть таблоиды. Хорошо, когда у тебя есть отец с влиянием.
— Полагаю, ты уже видел новости.
— Карлайл прислал утром. Кто эта девушка? — спрашивает отец.
— Она… — я запинаюсь. Назвать ее подругой — слишком просто, слишком мелко для того, что Дафна для меня значит. — Ее зовут Дафна.
— Та, что с аукциона в воскресенье?
— Да, — признаюсь я, улыбаясь при мысли о ней.
— Что ей нужно? Повторение истории с Мэл Келли? — интересуется отец.
— Нет, она совсем не такая. Она… — я ищу слова. — Все по-другому.
— Давно не было у тебя девушки, — замечает отец. Даже по телефону он читает меня. — Не могу сказать, что не рад за тебя.
Его слова теплые и утешительные.
— Ты можешь это исправить? Я не хочу, чтобы СМИ сосредоточились на моей личной жизни вместо матчей.
— Не знаю, Кэмерон, — вздыхает он. — Если бы это было как в истории с «Овертоном», я бы понял. Но это мелочь. Заголовки о романе тебя не заденут.
— Это не роман на одну ночь, и это… это вредит ей. — В голосе прорывается раздражение. Комментарии в ее адрес были беспощадны.
— Я тебя слышу. И мне жаль, что твоей девушке больно, но ты на виду. Насколько я понимаю, она тоже? Такова твоя жизнь, если ты играешь на таком уровне. Я не могу защитить тебя от всего.
— Я не прошу этого, — настаиваю я. — Я просто хочу, чтобы таблоиды перестали врать.
— Думаешь, СМИ отстанут, если выиграешь Премьер-лигу? А когда поедешь на ЧМ? Жизнь игроков становится заголовками, когда они не на поле. Это продает тиражи. Может, ты не хочешь это слышать, но если здесь нет реальной истории, может, просто отпустишь это, вместо того чтобы бежать?
Воспоминания о прошлом скандале до сих пор преследуют меня. Заголовки не утихали месяц, даже после того, как он зачистил интернет. Да, запись из раздевалки «Овертона» все еще гуляет по темным уголкам сети, но крупные издания не трогали ее, боясь потерять акционеров.