Сон войны
Шрифт:
– А вы, Сима?
– спросила Танечка.
– А что я? Я Серафим Светозарович Снятый, разнорабочий. Сокращенно эС-эС-эС-эР! И точка. После каждой буквы.
– Ужели у вас и правда ничего не было?
– Наверное, было, - заметил Олег, - но такое, что стыдно рассказывать. Или нет?
– Пить надо меньше, старики!..
– вздохнул Сима. Поерзал, покряхтел, опять перевернулся на спину и вдруг буркнул: - А, может, наоборот, больше. Может, я потому и не спятил, как вы, что под газом был?
– А что, это тоже идея, - усмехнулся Олег.
– Как вы полагаете, Фома
– Не исключено, - улыбнулся и я.
– Я давно намекаю: пора хряпнуть!
– обрадовался Сима.
Непьющий Олег возражать не стал и даже сказал одобрительно:
– Практический ты человек, Серафим.
Обломок шпаги Сима небрежно отодвинул к окну, а наконечником татарской стрелы стал резать украинское сало ("Острый финкарь!
– похвалил он. Только ручка короткая"). Олег открыл две баночки черной икры и баночку аджики, а Танечка, распечатав пачку печенья, стала делать из этого бутерброды.
С посудой получилась небольшая заминка, но Сима привычно разрешил возникшее затруднение: себе взял бутылку, а мне плеснул в Олегов стаканчик для бритья ("Уже стерильно, Петрович!"). Танечке достался единственный стеклянный стакан, а Олегу крышечка от ее термоса, чай из которого ушел на промывку ран. Им обоим Сима налил вина, причем доверху, и скомандовал:
– Сдвинули!
И мы сдвинули.
Танечка даже для виду не стала отнекиваться, храбро пригубила подозрительный Симин "сухач из падалок", а потом с видимым удовольствием выпила до дна. Я тоже не стал отнекиваться и правильно сделал: сразу стало уютно и наплевать на то, что под вагоном непонятная возня, а за окном все еще необъяснимо светло. Я с некоторой остраненностью понаблюдал, как теплая волна распространяется из желудка по телу, и сообщил, что это очень приятное ощущение.
– Пошла по животу, как сплетня по селу, - образно прокомментировал Сима и поторопился разлить по второй; по-моему, зря: куда спешить?
Непьющий Олег был со мной солидарен и, в отличие от меня, на этот раз только пригубил.
– Приятное вино, Серафим, - сообщил он.
– И совсем не похоже на шампанское. Это первосортнейший сидр, вот что это такое! Наместнику такие вина доставляли из Франции. Представляете? По Средиземному и Черному морям, через донские и волжские степи, по Тургайской ложбине... Наместник обожал сухие вина из метрополии - и в них мы его и утопили, как герцога Кларенса. Я прочел об этом в трофейном томике Шекспира. И вот что интересно: Шекспира я читал на французском! Никогда не знал этого языка, а теперь знаю. Если это, конечно, французский. Фома Петрович, вы знаете французский?
– Откуда?..
– Я усмехнулся и покачал головой (уже слегка шумевшей).
– А вы, Танечка? Изучали в гимназии?
– Только-только начала в октябре шестнадцатого. А в январе учителя арестовали: не то за прокламации, не то за порнографию, так мы и не узнали, за что. Латынь и древнегреческий учила. Псалтырь на старославянском могу читать, но только Псалтырь и только читать. А французский... Так, несколько расхожих фраз.
– Ну, хотя бы расхожие...
– Вам, Танечка, повезло, - перебил я.
– Даже исключительно повезло -
– Нескладно врешь, Петрович!
– объявил Сима.
– Как же ты их мочил, татар, если боялся?
– От страха, - ответил я.
– Убивают всегда от страха.
– А князя пуще татар боялся? Надо было его замочить!
– Бывает страх, не отличимый от любви...
– Знакомая песня, - хмыкнул Сима.
– Только про Сталина не агитируй надоело. Такие, как ты, чуть хватанут и сразу про Сталина. Или лапшой...
– Перестаньте, Сима, - попросила Танечка.
– Лучше налейте мне еще.
– Вот это дело!
– Сима откупорил вторую бутыль.
– А ты сталинист, Серафим?
– спросил Олег.
– Вот ух никак не подумал бы.
– Я Сима Снятый! Других названий у меня нет. Сдвинули?
Мы сдвинули...
– А убивают не только от страха...
– сказал Олег и опять улыбнулся мне жесткой, неприятной улыбкой.
– Теперь вот страшно сказать, но французов я убивал с наслаждением. Всех, без разбора: и бонапартистов, и сочувствующих нам, и даже прямых перебежчиков. Ни одного "шерамижника" в моем отряде не было. Они все были чужие и лишние на Руси и, к счастью, напали первыми. Он поежился.
– Если и доводилось кого бояться, так это своих же, русских: Коллаборационистов. Но их мы не убивали - вешали за ноги и пороли... Страшный опыт.
– Опыт?
– переспросил я.
– Именно опыт - жизненный опыт. Я не могу воспринимать его отстранение. Я знаю, что Бонапарт не прошел дальше Москвы, что никакие мавры никогда не жгли Березино, и что сам я родился в 1965 году, а не в 1790-м. Что все это - чья-то хитроумная выдумка, эксперимент, о целях которого мы можем только строить предположения. И тем не менее, все это было. Со мной. За каких-нибудь полчаса я прожил иную жизнь.
Я покивал, потому что сам чувствовал то же самое.
– А вернувшись, - продолжал Олег, - я понял, что узнал о себе массу неприятных вещей. Например, что могу убивать с наслаждением... Лучше бы я делал это от страха, как вы.
– Тоже, знаете ли, мало приятного.
– Здесь. А "там"?
– "Там" я об этом не задумывался. Убивал, и все.
– А здесь задумывались? Раньше?
– Специально - нет. Повода не было.
– Так, может быть, это и есть цель?
– Чья?
– усмехнулся я.
– И неужто вы всерьез полагаете, что все в этом поезде задумались о причинах убийств?
– Чем мы лучше других?..
– грустно сказала Танечка, не то поддержав меня, не то, наоборот, возразив.
– Тихо!
– рявкнул вдруг Сима, который все это время был непривычно молчалив, и поднял руку.
Оказывается, он прислушивался к стукам, доносящимся снизу: солдатики все еще не угомонились.
– Да Бог с ними, - сказал я.
– Все равно мы ничего...
– Сохни, Петрович!
Я пожал плечами и тоже прислушался. Ну стучат и стучат. Ритмично. "Там, там. Та-та-та. Там". Пауза. И снова...