Сон войны

Рубан Александр Ревович

– Про гончих псов ты клево загнул, - заявил Сима.
– А только вертухаи настоящие, гадом буду. Глянь, как стоят!

Мы глянули. Картина за окном вагона была все та же, только цепочка солдат вроде бы стала погуще. И беззвучная суета возле "града" (если это был "град") прекратилась - теперь его стволы смотрели не прямо на нас, а в сторону, туда, где была голова состава.

– Надо как-то добраться до проводников, - сказал я.

– Что ж, попытайтесь, - согласился Олег.
– Мы пытались.

– Они в каком сидят?
– спросил

Сима.

– В пятом, - ответил Олег.
– Через один после ресторана. Но тамбур закрыт. Еще хорошо, что ресторан с нашей стороны.

– Точно, - сказал Сима.
– Жрать захотят - откроют. Идешь, Петрович? Я пошел!

Я наконец нашарил свои туфли (они оказались под Симиным рюкзаком) и молча стал обуваться. Этого типа, видимо, придется терпеть. И, может быть, долго.

– Танюха, мы твою сумку возьмем, - сообщил Сима.
– Ты застегнись, не смущай Петровича.

Ну, хам и хам!

Уже выпустив меня из купе и выходя сам, Серафим Святый вдруг сделал широкий жест.

– Там, - сказал он, полуобернувшись в дверях и тыча рукой на свой рюкзак под столиком, - шмат сала, яблоки, печенье и два пузыря сухача из падалок. Это мое, дозволяю присовокупить. И еще мак в торбочке, три кило, но это родичам передали... Пошли, Петрович!

"Все равно хам..." - подумал я не очень уверенно. И, как бы специально для того, чтобы не оставить у меня ни малейших сомнений в его нутряной сути, Сима, еще не до конца задвинув дверь, сунулся губами к щели и проговорил:

– Танюха! Молодого к телу не подпускай! Обижусь.

– В следующий раз дам по морде, - спокойно сказал Олег, и Сима, гоготнув, захлопнул дверь.

2

И у нас, в одиннадцатом вагоне, и в следующем, десятом, было пусто и тихо. Двери почти всех купе были закрыты, изредка до нас доносились чье-то покашливание, чей-то возбужденный шепот, дважды - невнятная приглушенная ругань. Никто не стоял и не курил в тамбуре, никто не слонялся по коридору, и только пятеро или шестеро пассажиров - хмурые, разобиженные, с пустыми пластиковыми пакетами - прошли нам навстречу. Один из них держал руку в кармане, а двое прижимали к груди по баночке черной икры.

А в первом тамбуре девятого вагона мы обнаружили заставу. Очень даже богатырскую. О причинах и сроках задержки застава не знала и, по-моему, знать не хотела. Все четверо богатырей и богатырша-общественница были при деле, горели рвением и пеклись о всеобщем благе. Желающих выйти они запускали в тамбур по трое и шмонали безжалостно. После шмона каждому выдавали справку о размере изъятых излишков и отпускали, записав номер вагона и фамилию в разграфленную общую тетрадку.

Сима слегка задержался (и задержал меня), чтобы понаблюдать процедуру досмотра; выяснил, что аджику почти не несут, что хлеб пока не реквизируют, но его и не возьмешь много - официанты не дадут, а спирт никому не нужен - хоть ящик бери...

Девятый и восьмой вагоны были плацкартными, и сутолока в них усугублялась очередями. Сначала мы протиснулись сквозь очереди в туалет

и на досмотр, а в середине девятого вагона начиналась очередь в ресторан, которая, как выяснилось, была двойной: отдельно стояли просто покушать и отдельно в буфет. Я было пристроился в хвост "просто покушать", но Сима ухватил меня за рукав и поволок за собой.

"Целесообразность - высшая степень хамства!.." - эту сомнительную сентенцию я мысленно изрек уже в ресторане, обнаружив себя сидящим за столиком напротив Симы. И, пока он искал что-то глазами у меня за спиной, я пытался вспомнить: как же мы сюда прорвались и какие аргументы он приводил, чтобы нас пропустили? И были ли еще заставы, кроме той, первой? Кажется, не было...

– Саня!..
– заорал Сима, привставая и маша лапой.
– Топай к нам!.. Щас отоваримся, - сообщил он мне, снова сев и скребя ключицу под свитером.

Я оглянулся. Саня был один из тех двоих официантов, которые вчера держали меня за локти, пока третий обыскивал. На меня он только глянул и сразу отвел глаза, а Симе сказал:

– Бесплатно не обслуживаем.

– Обижаешь, старик!..
– Сима изогнулся, вытащил деньги и шлепнул их на столик.
– Считай!

Саня покосился на деньги, успокоенно кивнул и сообщил:

– Селянка, ветчина с вермишелью, чай с патокой... Спиртное заказывать будете?

– "Рояль" почем, я забыл?
– перебил Сима.

– Семьдесят рублей рюмка.

– А пузырь?

– Бутылка, соответственно, тысяча четыреста. Литровая.

– Вчера было девятьсот!
– возмутился я.

– Разве?
– вежливо удивился официант Саня.
– По-моему, вы что-то путаете.

– Сохни, Петрович, - сказал Сима.
– Они теперь монополисты, не повякаешь. Специально с гончими псами столкнулись: пока нас до нитки не оберут, никуда не поедем! Верно, Санек?

Теперь хохотнул официант - с такими же интонациями. Эти двое говорили на одном и том же языке, до непостижимости упрощенном.

– Считай, - Сима подвинул ему купюры.
– На все.

– Как вчера?
– осведомился Саня, начиная пересчитывать.
– Угощаете всех?

– Я те угощу. Сюда сложишь.
– Сима вынул из другого кармана Танечкину сумку и стал расстегивать.

– Разобьются - в такой-то толчее, - предупредил Саня, не прекращая профессионально быстро листать пачку денег.

– Переложи чем помягче на сдачу. Найдется чем?

– Поищем.
– Саня понимающе кивнул, а моя соседка справа насторожилась.

– Э, нет!
– возразил Сима.
– Никаких колбас, там шмонают.

– Какие колбасы?
– удивился Саня.
– Откуда?.. Я переложу салфетками.

Соседка потеряла интерес, отставила свой так и не допитый чай и потребовала у Сани счет.

– И мне тоже, пожалуйста, - попросил Симин сосед, подцепляя вилкой последнюю вермишелинку.

Саня рассеянно кивнул им, положил перед Симой три сотенных бумажки, а остальную пачку прикрыл ладонью.