Сон разума
Шрифт:
«Но всерьез об этом ты задумался только сейчас».
Ральфи открыл было рот, но тут же захлопнул, имитируя вдох, в последнюю секунду не позволив злым и откровенно жестоким словам сорваться с языка.
Чарли посмотрел пристально и хмыкнул, как всегда безошибочно читая по лицу.
— И нет, сейчас ты не прав. Хотя, возможно, было бы лучше, если бы ты оказался в этих домыслах правым, — он поднял сцепленные в замок руки и снова опустил их на стол. — Чего я сейчас действительно хочу, так это чтобы
Глава 33
Домой они ехали вместе, но каждый на своей машине.
Начинало темнеть, и Ральфи включил радио, — не для того, чтобы слушать, а чтобы создать посторонние шумы, которые помогут забить мысли, которых было до отвращения много. Об Алисе, о Чарли, о самом себе.
Услышанное в ресторане отдавалось протяжными стонами, идущими откуда-то из глубины, как будто не он сам, а нечто дикое и необузданное внутри него металось и скулило, не желая признавать очевидного.
Даже там, где нет и не найдется вины, останется ложь, ставшая теперь очевидной, лишившая возможности откреститься и закрыть глаза, сделав вид, что ничего не было.
Пока они сидели за тем столиком, Чарли говорил, а он слушал, а, значит, не мог теперь сделать вид, что не понял и не знал.
А значит, придется принимать меры.
Какие — Ральфи не знал.
Лос-Анджелес за окном машины сверкал и переливался миллионами неоновых огней, гремел голосами, смехом и музыкой.
Ральфи, как в замедленной съемке, воспроизводил тот дом, тех людей, а потом моргал и снова смотрел на дорогу.
С частотой раз в пять минут, — не реже, не чаще. Он не мог это остановить, а после очередного показа от подсознания и вовсе перестал пытаться.
Хотел — смотри.
Все честно.
Паркер совершенно машинально переключал скорости и вписывался в повороты, не создал ни одной аварийной ситуации и даже не привлек внимание ни одного из встретившихся по пути полицейских патрулей.
Руки ощущались как чьи-то чужие, не свои, а кожа руля под ладонями, — холодной и мокрой, как остывшая кровь.
Странная вышла ассоциация, он ведь никогда не возился в крови так… близко.
Ехавший впереди Чарли притормозил, мигнул фарами, прежде чем свернуть к супермаркету, и Ральфи посигналил в ответ, но проехал дальше.
У него будет форма в сорок минут, может час, если на кассе окажется очередь.
Повезет или нет — не совсем подходящая категория для сложившейся ситуации.
Дома пахло тостами и чем-то еще, таким же теплым и вкусным. Ужин из ничего, и от живота к горлу прокатилась волна болезненной и совершенно безысходной нежности.
Бывали вечера, когда по лени обходились и меньшим.
Совсем
— Ральф?
Алиса остановилась на первой ступеньке, не поднимаясь за ним не потому, что не могла что-то бросить без присмотра на плите. Просто не вторгалась.
Или не хотела.
К черту границы, — точно так же ясно он осознал, что устал их искать и придерживаться отведённых ощупью наугад рамок.
— Все в порядке.
— Где Чарли? — тщательно сдерживаемые тревожные интонации, почти требовательные.
— Завернул в магазин.
— А ты?..
Он махнул рукой, прося этим жестом просто прекратить, остановиться сейчас, пока еще можно, но она предсказуемо решила, что в виду имеется лишь конкретный разговор.
— Извини. Голова раскалывается.
В темноте за опущенными веками стало легче.
Вероятно, оттого, что слишком яркий свет перестал бить в глаза и виски, выдавливая мозг по капле.
Чарли заглянул к нему через час. Окликнул свистящим шепотом и убрался, плотно прикрыв за собой дверь.
Ральфи стало почти смешно, удушающе и истерично.
По-настоящему он переламывался в Нью-Йорке, в ту последнюю зиму. После того, как словил на очередном потолке очередную воронку и понял, что хватит. Пора была завязывать, пока не завязало его.
Из всего происходившего с ним тогда Ральфи лучше всего запомнил, что шел снег. Падал спокойными крупными хлопьями, а он сидел на каменном парапете с только что вскрытым конвертом в руках и плакал, как школьница. Заставлял себя снова и снова перечитывать казавшиеся бесконечными «Отрицательно».
Получив результаты анализов, он вернулся домой и больше не вспоминал, потому что все, что было потом, здесь, оказалось сущей ерундой, ненастоящей и легкой. А то, что он оставил там, — слишком напоминало творящееся с ним сейчас.
Виски пульсировали так сильно, что, казалось, кровь брызнет из ушей, а глаза вот-вот вытекут из орбит. И не станет необходимости решать и думать. И это был бы благословенный вариант, потому что…
Потому что он четырежды повторил себе: «Я не принимал», прежде чем сопоставил реальность с ощущениями и отголосками прошлого.
Потому что мозг отказывался функционировать нормально, словно встал на дыбы, бойкотируя элементарные действия.
Потому что единственным, что могло быть хуже тех истерично-радостных слез, оказался сотни раз заданный себе бестолковый вопрос: «Почему?».