Сон разума

Виннер Лера

Он как раз снова собирался навести объектив на Бейкера, всерьез, похоже, собравшегося пить кофе с доктором, когда прилетел ответ: «Сочтемся. Если свалишь на вечер из дома, в двойном объеме».

Такой поворот событий оказался настолько неожиданным, что Ральфи посмотрел на девушку в объектив еще раз. Он готов был еще тысячу раз поспорить на ту же самую десятку, что доктор Миллер не принадлежит к категории девушек, готовых в первый же вечер отправиться к ухажеру домой. Выходит, ошибся? Впрочем, он как никто другой знал, каким очаровательным и убедительным может быть Чарли. И никто, в сущности, не мог ей ничего запретить, потому что кольца на ее безымянном пальце утром так и не обнаружилось.

Ральфи

убрал фотоаппарат под водительское сидение и вышел из машины, думая о том, что мутный осадок гнилостной, неуместной досады нужно залить крепким кофе или красным вином.

Глава 7

Выбирая из этих двух вариантов, он так и не смог остановиться ни на чем конкретном.

Брать такси или садиться в автобус Ральфи не стал, предпочтя пройтись пешком. Он любил этот город и всегда думал, что город любит его.

Предположение, потрясающее своей наивностью, но именно в Лос-Анджелесе он узнал, что такое настоящий успех. Нью-Йорк, где Ральфи прожил почти два года после окончания университета, оставил у него неприятное слякотное впечатление с оттенком неистребимой вони и волчьей зимней тоски. Он в принципе не понимал, как местным жителям удается не впадать в холодное время года в коллективное безумие при условии, что их окна расположены ниже уровня седьмого этажа, откуда можно смотреть в низкое звенящее морозом небо чаще, чем на грязную улицу.

В Большом Яблоке Ральфи ещё более наивно пытался сделать карьеру, отправившись со своим свеженьким дипломом работать в фирму, согласную принять его по резюме, и сам считал, что продержался катастрофически долго.

К двадцати пяти годам он уже был достаточно умен, чтобы не надеяться на лавры Стивена Кинга, а значит, оно не стоило того, чтобы тратить время на «нормальную» работу и таращиться сухими покрасневшими глазами в компьютерный монитор по ночам.

Или просто Чарли тогда внес свою лепту, названивая ему по субботам, чтобы оставить на автоответчике традиционное предложение об аренде чулана в своем доме за оплату едой, лишь бы только он одумался и вернулся. Когда твой лучший друг — детектив полиции, проблем с хорошим сюжетом возникать не должно.

Ральфи сдался под новый, две тысячи восемнадцатый год. Просто написал заявление по собственному желанию и, не дожидаясь расчета, уехал домой. Лос-Анджелес встретил его холодным зимним солнцем, небольшой, казавшейся тогда уютной квартирой, на которую хватило заработанных денег, и обещанием, что Чарли был прав и здесь у него что-то получится.

А еще, — совсем немного, — осознанием того, что иногда он смертельно завидовал Бейкеру. Не связям и не деньгам, даже не его умению легко сходиться с самыми разными людьми, а тому, как быстро, легко и непринужденно Чарли нашел свое место в жизни. Настоящий классический коп, которому не хватало разве что легкой степени алкоголизма и бывшей, все еще относящейся к нему с нежностью жены. Оставаясь с собой наедине, Ральфи иногда позволял себе предположить, каково это: знать, что находишься на своем месте? Когда каждый последующий день пополам с рутиной приносит удовлетворение, а не поиск чего-то эфемерного и зыбкого.

На одной из улиц, по которым он проходил, снимали кино. Судя по всему, среднестатистический сериал, и, купив у довольного наплывом клиентов киоскера хот-дог, Ральфи не меньше получаса наблюдал за съемочным процессом, стоя предусмотрительно в сторонке. Кое-кого из ассистентов он знал, и хотя мир кино имеет свойство очень быстро забывать тех, кто пропадает с радаров, рисковать быть узнанным он не хотел. Эта страница собственной биографии была еще недостаточно в прошлом. Или

отзывалась слишком настойчивой потребностью вспоминать. Поддаться искушению и прикоснуться еще раз, развернуться и в конце концов зайти в магазин бытовой техники, где можно выбрать простенький, без наворотов компьютер, на котором он сможет работать.

Выбрасывая в урну салфетку вместе с аппетитно шуршащей бумагой, в которую была завернута еда, Ральфи почти скрипнул зубами, напоминая себя, что самому же себе и дал слово. Никаких компьютеров, по крайней мере, в первые полгода. Никаких пролетающих перед глазами, как динамичный кинофильм, историй. Обычный парень в обычном, заведомо психически нездоровом обществе.

Про это самое общество и понятие «нормы» можно было дискутировать сколько угодно и на любых уровнях. Ральфи знал только, что, увидев изнанку, не хочет назад.

Хранение наркотиков ему тогда припаять так и не смогли. Адвоката у Ральфи действительно не было, но Чарли фантастически быстро подсуетился, и парень в дорогом на грани приличия костюме, которого он привел, очень быстро доказал, что то, что мистера Паркера нашли на улице неподалеку от дома с передозом, свидетельствует лишь о том, что мистер Паркер шел обдолбанным по улице. Вероятно, по направлению к своему дому. Наркотики? Волшебный мир кино, господа! Кто знает, где именно и при каких обстоятельствах мистер Паркер мог обдолбаться, да и по своей ли воле он это сделал?

Шум в прессе, разумеется, был, но вполне умеренный. Обошлось без обысков и арестов. Ральфи только мотал головой и повторял, что ничего не помнит, а его дилер, когда все обошлось, прислал в больницу букет каких-то отвратительно пахнущих цветов и шоколадку с запиской: «От благодарного поклонника».

Самым забавным оказалось, что этот парень и правда был из них, из поклонников…

Когда ему назначили принудительное лечение, как несостоявшемуся самоубийце с возможно темным прошлым, Ральфи едва не поверил во всех богов разом. Раз уж вышло так, что он остался жив, он не хотел под суд почти так же сильно, как не хотел возвращаться к «нормальной» жизни. Не потому что не мог или не хотел завязать, хотя, может, отчасти, и поэтому…

Больше всего Ральфи боялся, что все станет по-прежнему, хотя и не смог бы детально объяснить, что именно предполагает под этим «прежним».

Закрытая клиника, в которую его направили, оказалась, конечно же, не тюрьмой. Вполне чистое цивилизованное заведение, где нет буйных психов, жующих куски синтепона, выцарапанные из мягких стен, а санитары — не избивающие заключенных резиновыми дубинками монстры, а нормальные ребята с пусть и немного специфическим, но чувством юмора.

Ральфи почти прижился, и когда полугодичный срок его лечения подошел к концу, убедил доктора Хоппкинса, что хотел бы пройти реабилитацию под его руководством. Шесть недель трудотерапии не то чтобы сделали его полноценной гармоничной личностью, просто помогли отвыкнуть. В равной степени от сигарет и от мутных зыбких видении, приходящих всякий раз, когда его пальцы касались компьютерной клавиатуры.

К тому времени, как на улице стало основательно темнеть, Ральфи благополучно добрался до центра, где еще некоторое время шатался по магазинам и сувенирным лавкам, заведомо не собираясь ничего покупать. На перекрестке надрывался чернокожий промоутер, зазывая девушек на работу в модельное агентство, и, глядя на него, Ральфи почему-то улыбнулся. Голливуд жил своей жизнью, частью которой сам Паркер больше не был. Штатный режим реализации чистых сокровенный желаний для одних и зверских больных фантазий совсем другого контингента. Люди всегда приезжали сюда за одним и тем же, и самым везучим это иногда удавалось.