Солнце любви
Шрифт:
– Вы хотите меня пристрелить?
Улыбнулась презрительно.
– Оружие мне нужно для самообороны, не беспокойтесь.
– Да уж, трудитесь вы в зоне риска. За себя я не беспокоюсь.
– Думаете, у меня не хватит духу выстрелить? — проговорила она, поигрывая пистолетом. Как изменился тон ее и взгляд. Он ответил серьезно:
– Думаю, хватит. Еще раз извините за вторжение.
Девчонка натянула на себя простыню и захохотала.
– Нет, я вправду подумала, что вы примчались меня изнасиловать! Видок
– Я спал, мне померещилось.
– Куда же вы? Браунинга испугались?
– Не провоцируйте. Я, так сказать, не в форме.
– О, как гигант секса старомоден!
– Ну, что за пошлость. — начал он, но она опять расхохоталась, да так заразительно, что и у него вырвался сдавленный смешок. — Набросьте халат, вон за дверью висит, он вполне мужских размеров.
Помедлив, Петр Романович совету последовал и сел на стул у двери.
– Не за насильника вы меня принимаете.
– От неожиданности испугалась.
– «Я не поверила», — сказали вы. Кому не поверили (а похоже, поверили), что я убийца? Полю?
– Этот мальчишка, — снисходительное высокомерие в голосе,
– вас боготворит, считает чуть ли не богословом.
– Пожалуйста, не отвлекайтесь.
– А богословы спят с чужими женами?
– Что вам рассказал Ангелевич?
– Ничего. Своим умом дошла.
– До жизни такой, да?
– Не отвлекайтесь. До какой жизни вы дошли?
При всей бесшабашной браваде (и при пистолете в руках) Петр Романович ощущал в ней тайный неподдельный страх. И тени его не было на днях в их сумбурных объяснениях, страстных переживаниях. «Любовь не состоялась, и черт с ней, но почему она меня боится? Кто ей внушил, что меня надо бояться?..»
– Не понимаю, — зло отрезала Варя,
– какое им всем дело до меня! Я лично никого не трогаю.
– Кому всем?
– Родственничкам вашим. Они мне вчера устроили праздник, ну, и я им.
– Да кто?
– Тетка твоя с дедом. Приперлись сюда — между прочим, доллары за квартиру мне никто не вернул — и потребовали, чтоб я выкатывалась. «Вместе с вашим сыном выкачусь», — это я так, назло. Я ж знаю, чего они боятся.
«Натуральная шлюха», — подумал Петр Романович и мрачно предупредил:
– Будешь продолжать свою бесстыжую деятельность — кончишь, как Маргарита. Во всяком случае, шанс такой есть.
Она тоже помрачнела, и дуло пистолета, до того расслабленно лежащего в руке ее, уставилось на собеседника. Ответила с вызовом:
– Во-первых, не запугаете. Во- вторых, я делаю то, что мне нравится.
– Я так и думал.
– Что? Что ты думал?
– Тебя возбуждает мужское возбуждение без ущерба, как ты считаешь, для твоей физической чистоты. Но душа твоя черна.
– Что ты знаешь про мою душу, убийца? — прошипела Варвара; оба тяжело дышали от духоты; на распаленных лицах — липкая испарина.
– Она зловонна, как
– Заткнись. Я накоплю денег, уже скоро, — говорила она лихорадочно, — и уеду.
– Куда?
– Не скажу. Уже выбрала место.
– В больнице? На кладбище? Красоту твою черви съедят.
– Заткнись. Далеко, на край света, где море и никого нет.
– Ах ты, Дюймовочка! С ласточками и ангелами будешь летать? От себя не улетишь.
– Уходи, — сказала Варвара твердо. — И чтоб я тебя больше не видела, всерьез предупреждаю.
Петр Романович очнулся. «Что мне до ее извращений? Нашел кому мораль читать! Она нужна для дела».
– Простите. Я увлекся, потому что судьба ваша мне небезразлична, — покривил он душой; прозвучало неубедительно, она почувствовала.
– Шкуру свою пытаешься спасти? Ее тоже черви съедят.
– Лучше — позже, я еще не готов.
– Ах ты, философ фигов! — вновь в боттичеллиевской мадонне проглянула «девка»; ему стало еще противнее. «Держись! Главное — перевести разговор в другую плоскость».
– Как говорили древние: «Философствовать значит учиться умирать». Я еще не научился. — Петр Романович улыбнулся как можно добродушнее. — «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Вина нет?
– Что?
– Необходим глоток спиртного, не то умру прямо сейчас от удушья, — он правду говорил: стук сердца — словно в горле.
– В холодильнике бутылка ликера.
– Вам налить?
– Я не пью.
«Тогда зачем держать ликер? — резонно подумал он, обнаружив початую бордовую бутылку. — Для клиентов? Для Ангелевича.» — ухнул, не рассчитав, больше полстакана. Отхлебнул, прислушиваясь к сердцу, сладостную густую гадость. Вернулся в спальню, прихватив стакан.
Она уже не лежала, а сидела, привалясь к спинке кровати, закутавшись в простыню, держа прицельно браунинг — с виду игрушка, а продырявит наповал. И опять удушливой волной страха пахнуло от красавицы. «И не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами.» — зазвенела в душе поэзия (Варенька явно ассоциировалась с декадентским веком). — «Мне нравится, что можно быть смешной, распущенной и не играть словами и не краснеть.» — ликер ударил в голову. — «Мне нравится, что вы больны не мной.» — философ усмехнулся и вернулся к «делу».
– Небось шеф презентовал? — кивнул он на «игрушку». — Аналитик бережет ваше тело, как. краеугольный камень для античной академии параноидальных наук.
– Уже успели набраться?
– А Ангелевич пьет?
– Никогда. Это ликер Поля остался.
– Понятно, со студенческих попоек.
Варя поинтересовалась лукаво:
– Про чье же алиби вы пришли поговорить в три часа ночи?
«Вот это я дал маху! — ужаснулся Петр Романович. — Теперь она настороже, не проговорится, хозяина своего не выдаст» — и ляпнул для отвода глаз: