Солнце любви
Шрифт:
– Мы его так избаловали — я избаловал, Оля пожестче, — что не могу ставить никаких условий.
– Да, направление мыслей Поля мне не нравится, — подтвердил Петр Романович.
– Мыслей? — встрепенулся отец. — Каких мыслей?
– Он чересчур чувствителен ко злу. Надеюсь, весь этот демонизм-сатанизм — всего лишь юношеское пижонство.
– Понимаешь, единственный ребенок, долго болел. Иногда я думаю: прав был Роман, что воспитал достойных детей в довольно суровой, аскетической методе.
– Не было у отца никакой методы, из-за работы он вообще нас редко видел. Но
– Петруша, его сердце.
– Нет, дядя! Я ускорил конец. И никогда не вспоминаю по трусости.
– И не надо. Есть такие страшные коллизии, в которых человек не властен.
Но Петр Романович уже не мог остановиться; какое-то неизъяснимое ощущение влекло его вспомнить наконец.
– Отец словно что-то почувствовал, позвонил внезапно: все ли дома благополучно. А я сказал: «Павел арестован по обвинению в убийстве невесты». — «Немедленно забери меня домой!» В больнице, в такси мы молчали, и только дома. Он лег на кушетку, спросил: «Как это случилось?» Я начал: «В пятницу пришла Маргарита.» Он перебил: «Но еще в четверг у меня был Евгений, и ничто не предвещало катастрофы, и я спокойно отправился ужинать, и кусок в горле у меня не застрял.»
– Петр, не ты виноват! — закричал дядя, вскочил, зашагал взад-вперед, заполняя дородным телом все пространство комнаты. — Не изводи себя напрасно.
– Не могу вспоминать, впервые. Этот «кусок в горле» у меня стоит!! Я испугался — ты б видел его лицо! — поспешил оправдаться, что не выдал Павла, но врать про розы не стал. Его последний вопрос-выкрик: «Ты уверен, что твой брат убийца?!»
– И ты что?
– Я сказал: «Убийца». — Петр Романович задохнулся, из горла вырвался какой-то сухой всхлип со словами: — Я убил его.
– Павла? — дядя нагнулся над племянником, потряс за плечи. — Очнись.
– Отца. Ничего со мной не случится, — он резким движением освободился, глубоко вздохнув. — Вот, даже ты сомневаешься.
– Нет, что ты!
– Появился Подземельный.
– Когда?
– Тогда. Но отца не спас. А через девять лет обвинил меня. Mea culpa [4] .
– Ну, раз ты обратился к латыни, стало быть, приходишь в себя, — трезво заметил адвокат. — Я уже говорил: тут античность. Трагедия. Фатум. Рок.
4
Моя вина (лат.)
– Кто ж этот мистер Рок? — попытался пошутить Петр Романович. — Мистер Мак-Фатум?
– Кто-кто?
– Одержимые демоном мстители у Честертона и Набокова.
– А, «Лолита», читал. Порнография, но захватывает, написано с душой, со вкусом и со знанием дела. — Дядя осторожно выглянул в прихожую. — Подозрительный друг еще здесь?
– Как здесь? Что ты имеешь в виду?
– Имею в виду: в Москве, тут, рядом.
– Возможно. Потому я тебя от галерейки и увлек.
– Вот что: остерегайся обоих мистеров — и архитектора и аналитика. Ты ходишь по самому краешку.
– «По ту сторону добра и зла», — откликнулся
– По пограничной полосе, их разделяющей. Прощай.
– Ты собирался разузнать у следователя о предмете в крови, который вдруг возник возле трупа Маргариты.
– Обязательно. До завтра.
24
От усталости он даже не помнил, как добрался до своего дивана, сбросил одежду, кое-как расстелил постель и рухнул. В надежде на передышку — полное забытье. Но очутился в похожем круженье комнат того, прошлого сна, где отец указал ему путь к брату. Однако безлюден был лабиринт, абсолютно пуст, и мука одиночества томила, когда переходил он из одного тусклого, без окон, помещения в другое. А кто-то крался за ним, но как ни обернешься — ни души. И только ощутив уже как будто явственное прикосновение к плечу, он со стоном проснулся.
Темно, только бледный отблеск падает в ночь справа за окном. Спросонок как был, в одних трусах, Петр Романович рванул на открытую галерейку. Так и есть! Они там, у дяди. Кто «они»?.. Не раздумывая, он перемахнул через парапетик ворвался в комнату, где девять лет назад так драматически-болезненно оборвался праздник. Чья-то тень метнулась в глубине квартиры, он — за ней, и настиг Варю, стаскивающую через голову яркое в блестках бисера платье. Она вскрикнула — и так и замерла с красной материей в руках.
– Вы сейчас были у меня?
Варя попятилась к раскрытой белоснежной постели.
– Или кто? Кто до меня дотронулся?
Молчание. Расширенные от ужаса, темные сейчас глаза. Вдруг она змейкой проскользнула под верхнюю простыню, закрылась с головой, стянувшись в круглый тугой тюк. Петр Романович, как сексуальный маньяк, преследующий жертву, содрал тонкую ткань. Перед ним лежал маленький, показалось, комочек, сплошь покрытый позлащенным покровом прядей.
– Не надо, — донесся шепот, — пожалуйста, не надо!
– Что не надо? Что?
– Меня убивать.
Он внезапно остыл, постигая трагикомизм ситуации, и в изнеможении присел на краешек кровати — широкое, антикварного древа, семейное ложе, на котором, наверное, был когда-то зачат Поль.
– Что за идиотская идея — убивать?
В ответ — безумный бирюзовый взор сквозь золото волос.
– Разве я убийца?
– Нет! Я не поверила.
«Поверила! — вмиг понял он. —
Кому?» — и заговорил с кретинской рассудительностью, усугубляя сюрреализм момента:
– Я зашел к вам поговорить об алиби.
– Я ничего не знаю.
– Про что вы не знаете?
– Ни про что!
– Да что с вами? — тут Петр Романович случайно взглянул на настенные часы — двадцать минут третьего — обратил наконец внимание на себя, на свои босые ноги, на голое туловище в пестрых, в «дамский» цветочек, и трусах, и сам обомлел.
– Извините, вы, конечно, устали, — пробормотал, — после работы.
– Сегодня понедельник, выходной, — услышал он уже на ходу, уловил легкий шум за спиной, обернулся на пороге: Варя вынула из тумбочки небольшой черный пистолет. Час от часу не легче!