Солнце любви
Шрифт:
«Он спасал меня, — подумалось с запоздалым отчаянием, — а спас истинного убийцу. Может, вот этого — самого близкого друга.»
– Маргарита заявилась сюда в пятницу неожиданно — не к тебе?
– Нет, что ты! — испугался Игорь.
– Вы дружили.
– Она никогда у меня не бывала, даже не знала номер квартиры!
– Узнать не проблема.
– Зачем?
– Например, попросить тебя не рассказывать никому про ее «работу».
– Я дал ей слово, еще на бульваре.
– Но жениху рассказал.
–
– Да почему ты так уверен?
– Уверен.
– Хорошо. Когда у Поля началась падучая, ты ведь сразу ушел?
– Сразу.
– А ну-ка вспомни. О чем вы с Ипполитом Матвеевичем переговаривались в прихожей?
– Зачем старый дурак при всех ляпнул.
– А потом, — перебил Петр Романович во внезапной вспышке озарения («не ко мне она пришла». «Уверен!»), — потом ты вышел на площадку. — оборвал фразу на взлете, уловив внезапный «новый» испуг в черных глазах.
– Вышел. Ну и что?
– И позвонил в нашу дверь, — закончил Петр Романович интуитивно, но уверенно — и Игорь попался:
– Старик слышал?.. Она не открыла.
– Да ну?
– Она спросила: «Кто там?» А я сказал — через дверь! — что все всем известно. А она: «Иди к черту! Я не к тебе пришла».
– К кому?
– Не выдала. И дверь не открыла. Не открыла, Петр!
– А зачем ты ее предупредил?
– По старой дружбе.
– По старой дружбе, Игорь, я у тебя прошу три дня свободы.
Ямщиков молчал.
– Потом можешь докладывать следователю о подозрениях брата насчет меня.
Наконец отозвался:
– Три дня живи.
– Я тебя убедил?
– Не ты.
– А кто?
– Это уже моя тайна.
23
Опасный разговор (Петр Романович чувствовал, что ходит по краю. признания? нападения?) был прерван приходом адвоката. Игорь поспешно покинул сцену, обменявшись с хозяином торопливыми репликами в прихожей: «Даю тебе сроку до воскресенья». — «Спасибо. Ты остаешься в Москве или уезжаешь?» — «Я буду в Завидеево».
Дядя покуривал на диване.
– Петруш, ты жутко разволновал нашего деда.
– Переживет полковник. Он опознал свои розы.
– Их теперь на каждом углу можно купить. И переть в такую даль, чтобы срезать.
– Это сделал не Павел.
– Неужели он? — удивился адвокат, кивнул на дверь.
– Он. Мне в назидание. — Петр Романович подошел запереть галерейку.
– Ох, не надо! Не помню такой жары, задыхаюсь.
– А я живу, как в проклятом лабиринте. Проникают сквозь стены, сквозь стекла, подслушивают, подглядывают…
– Кто, Петр?!
– Никто. Такое ощущение. Да не смотри так, не схожу я с ума. Враг попался сильный.
– Ты догадался!
– Я в пути. —
– Мне там страшно, — признался дядя в унисон, доверчиво, как ребенок. — Еще со смерти Романа. да что я — раньше! Как она лежала в желтых цветах. Ладно, если ты настаиваешь.
– Переместились на отцовскую кушетку. Розы в полумраке отливали золотом..
– Ты их не выбросил?.. Петр — ты феномен, свидетельствую как профессионал, меня даже пугает твое хладнокровие. Если б я неожиданно увидел здесь тело Павла, официально скончавшегося много лет назад, точно помешался бы.
– Я на последнем пределе, — признался Петр; он никому не говорил, но осознавал, что именно брат, попросив в том единственном письме молитвы, дал ему великую защиту от бесов безумия. Вдруг померещилось (как тогда в пятницу), будто качалка перед ним чуть-чуть покачивается. И спасаясь от галлюцинации, он произнес непроизвольно: «Там нечто лежало. Потом. Сначала не лежало, а потом в крови…"
– Петр! — дядя испугался. — Петр, опомнись!
– Я цитирую Подземельного. Дядя Жень, качалка не качается?
– Нет.
Адвокат взял его за руку, крепко сжал, так крепко, что племянник руку вырвал.
– Я знаю, знаю, каково быть безвинно обвиняемым, иногда приходится влезать в его шкуру. Для защиты. Мы справимся, Петруша.
В который раз за эти дни Петр почувствовал приближение слез и был бы рад, если б они пролились наконец, освободив душу от недоумения, гнева и ужаса (эти три составляющих как будто и вырабатывали энергию его действий). Но слезного дара (дара любви) ему не было отпущено.
– О чем ты говорил? Что где лежало?
– Господи, я был глух и слеп, принимая его слова за пьяный бред! «Глянь, коврик под качалкой вместо лужи крови», — он сказал. И дальше: «Я все помню. Там нечто лежало. Потом. Сначала не лежало, а потом в крови.» Тут я в раздражении перебил его. Я тоже помню: юное оскаленное в мертвой гримасе лицо, цветы кругом. Я нагнулся. по-моему, ничего там, кроме цветов, не лежало. Впрочем, не ручаюсь, я в такой шок впал.
– А коврик?
– Его позднее твоя жена перенесла. Он вот тут, возле папиной кушетки раньше обретался. Ольге казалось так уютнее.
– Что — нечто? — перебил нетерпеливо адвокат. — Орудие убийство?
– Да вдумайся же в текст! Сначала — не было, потом — появилось. Кто-то «нечто» подложил. Но орудие убийства не нашли, свалили на зайца. — Логический ход мыслей внезапно сбился другой цитатой: «У меня орудие убийства. кровь на мертвой голове». — Дай закурить.
– Кончились. папиросы кончились, — пробормотал дядя с отчаянием. — А я в тот жуткий момент и не заглянул под качалку, я ничего такого не заметил!