Солнце любви

Булгакова Инна

– Приношу соболезнования, — сказал полковник деревянно. — Помочь ничем не могу.

– Ипполит Матвеевич, когда у Поля начался припадок.

– Не начинай сначала. Я сидел в прихожей — и баста.

– Да, да. Ангелевич сразу ушел, а Игорь задержался, так?

– Этот мальчишка посмел выговаривать мне, что будто бы не он, а я заварил кашу. Будто не он помчался другу про невесту доносить.

– И долго вы с ним пререкались?

– Пререкаться я не привык. Кратко послал

его подальше — и разговор окончен.

– И он сразу ушел к себе? Ну, например, дверь на площадке хлопнула.

– Не слыхал, я прислушивался к воплям ребенка.

– А Ольга раньше них ушла?

– После. Вот про нее помню, как каблучки вниз по ступенькам процокали.

– А где она потеряла гребень?

– Что?

– Испанский гребень, ну, подарок. В переулке у нее в волосах был один.

– Так я нашел — в прихожей обронила. Слушай, я тебя предупреждал: мою дочь в эти кровавые разборки не впутывать! Посуди сам, Петруш, может ли женщина такой нежной конституции до смерти забить здоровенную, как лошадь, девицу и двух мужиков?

– Она занимается теннисом, — машинально вымолвил Петр и образумился. — Нет, меня поражает направление ваших мыслей. Кому придет в голову подозревать Ольгу! — Он помолчал, давая Ипполиту Матвеевичу время остыть. — Кстати, она слышала шаги наверху в подъезде, когда спускалась встречать «скорую».

– Ну, мало ли кто из соседей. Я не слышал.

– А она помнит.

– Шаги убийцы? — перебил Ипполит Матвеевич с дрожью в голове; даже задубелого военного проняло — что уж говорить про созерцателя- философа: кошмар девятилетней давности — кошмар жизни его! — вернулся и сводит с ума.

Ипполит Матвеевич нарушил гипнотическую паузу:

– Убийца прошел к себе, в свою квартиру? — и бросил быстрый, исподлобья, взгляд на собеседника. — Я не слышал, ну понятно, он тихонько действовал, осторожненько.

– Наш убийца свободно проходит сквозь стены и двери, — вспомнил Петр усмешку следователя, чтоб разрядить нервное напряжение, — и оставляет окровавленное орудие убийство в Копьевском переулке.

Разрядка не получилась, за всеми этими несообразностями стояла смерть.

– Мертвую голову? — встрепенулся Ипполит Матвеевич. В чем, в чем, а в орудиях я толк знаю. Он пошутил, поиздевался над тобой.

– Ну, знаете!

– Или с ума сошел. Увидел на комоде того бронзового зайчика.

– Статуэтку я так и не забрал из «органов». Тут не зайчик действует, а зверь пострашнее.

– Да объясни же!

– Объясню, когда сам пойму. Кстати, о зайчиках. Внук ведь тогда обиделся, что вы ему Балаболку на дачу не привезли?

– Балаболку? — дед вспоминал. — Да, про какие-то игрушки шла речь.

–

Значит, перед убийством Маргариты вы ездили в Москву?

– Значит, ездил. Разве теперь вспомнишь.

– И день не помните?

– Ну, через столько лет. Чего ты об этом допытываешься?

– Может, вы Маргариту видели.

– Я?!

– С кем-нибудь, — благоразумно добавил Петр (вспомнилось: «Ему было пятьдесят шесть, в полном соку.»).

– Неужели б я тогда скрыл? — Полковник побагровел. — Ты меня подозреваешь? — не возмущенно спросил, а скорбно.

– Нет, Ипполит Матвеевич, в разнообразнейших линиях я пытаюсь восстановить узор событий.

– Узор следующий: эту шлюху я впервые увидел в день убийства во дворе в трусах и мальчишеской кепке.

– В шортах и бейсболке.

– Один черт. Потом — уже мертвую в моих чайных розах.

– Больше не крали?

– Нет, каждое утро проверяю.

– А почему вы решили, что розы ребенок срезал?

– Скорее, подросток. Точно не скажу, в кустах не разглядел, но невысокий как будто, шустрый, перемахнул через штакетник.

– Павел высокий.

– Это да, ваша порода крупная, гвардейская, я бы сказал. Что отец твой, что мой зять. Ты цветы не выбросил?

– Нет.

– Я свои узнаю. — Ипполит Матвеевич прищурился. — Тут — элемент садизма.

– Где?

– В этом напоминании. Из всех гуманитарных дисциплин я признаю историю. Остальное — болтология, извини, философ.

– Извиняю.

– Помнишь убийство императора Павла? Золоченой табакеркой.

– Ею был нанесен первый удар, потом его удавили.

– Ну, не в том суть. Тебе, конечно, известно, что в деле был замешан его сын. Каждое утро по этикету Александр I ходил поздороваться в покои матери, где в комнате перед спальней она устроила своего рода музей, воссоздающий картину той мрачной ночи. Особенно пугала наследника окровавленная рубаха отца. Мороз по коже, а?

– Любопытная аналогия, — отдал должное Петр Романович оригинальному повороту беседы. — Носовой платок с синей каемочкой, который каждую ночь подкладывали Фриде, задушившей своего младенца.

– Ух ты, черт! Кто кому подкладывал?

– Помните бал сатаны в «Мастере и Маргарите»?

– Я думал, ты серьезно. Не люблю фантастику, — отмахнулся полковник.

– А розы через девять лет на месте преступления — это ли не фантастика?

– Вот я и говорю: садизм, напугать до смерти, до безумия. извращение, понял? Эх, Петруша, нам и не вообразить, сколько бедняга выстрадал за эти годы. Ожесточился, озлобился.

– Вы так думаете?

– А почему к родным своим не пришел?