Собачий род
Шрифт:
— "Того же лета Господня 6850-го бысть казнь от Бога, на люди мор и на кони, а мыши поядоше жито. И стал хлеб дорог зело… Бяше мор зол на людех во Пскове и Изборске, мряху бо старые и молодые, и чернцы и черницы, мужи и жены, и малыя детки. Не бе бо их где погребати, все могиле вскопано бяше по всем церквам; а где место вскопают мужу или жене, и ту с ним положат малых деток, семеро или осмеро голов во един гроб. И в Новагороде мор бысть мног в людех и в конех, яко не льзя бяше дойти до торгу сквозе город, ни на поле выйти, смрада ради
От костра поднимались мужики.
— Ладно, ребята, наше дело скотское — знай, работай. Айда вожжи вязать; дождь поутих вроде.
— Надо бы вам осину подсушить, — сказал Григорий Тимофеевич. — Разложите костёр под стволами.
Демьян Макарович, поднявшийся вместе со всеми, сказал, проходя мимо:
— Не мешай, барин; мы уж тут сами сообразим, как надо.
Григорий Тимофеевич пожал плечами.
— Соображайте. Только Феклушу я вам больше тронуть не дам.
— Это как? — насупился староста.
— Да вот так. Не дам — и всё.
Староста нагнул голову, глядел, как давеча, исподлобья, зверем. Да и другие мужики, столпившиеся за старостой, смотрели на барина неласково.
— Демьян Макарыч, — прямо обратился к нему Григорий Тимофеевич. — Ещё раз повторяю, — пожалейте Феклушу.
Феклуша, услыхав, стала возиться под дерюжкой, — пробовала встать. Мужики обернулись на неё. И вдруг низенький Фрол выскочил вперёд:
— А и правда, мужики! Замучаем девку до смерти, а огня так и не добудем! Грех! И потом — исправник наедет, дознания, — и нас замучат.
Взгляд Демьяна погас. Он посмотрел на Феклушу, на Фрола. Сдвинув шапку, почесал затылок.
— Однако как же без девки… Сосну держать надо.
— А вот пусть дед и держит, — сказал Фрол и показал глазами на мерцавшую в полутьме неподалёку белую рубаху Суходрева, бормотавшего уже невесть что.
— Это дело, — вмешался Пахом. — Дед всё это затеял, — пусть сам и отдувается. Посидит на сосне, да позовёт святителей.
— А ну как оземь хлопнется? — сказал Демьян Макарыч.
— Не хлопнется, — мрачно сказал Пахом. — Он жилистый, и жить хочет. А что такое грех — давно уже забыл, если и знал…
— Точно! — обрадовался Фрол. — Тащи колдуна на сосну! А чтоб не упал — можно его вожжёй привязать.
Суходрев пробовал сопротивляться, но его подняли на руки, посадили верхом на сосну и приказали молиться громче.
Остальные взялись за вожжи. Демьян сказал:
— Ну, дед, давай, зови огня! Тащи, ребята!
Сосна взвизгнула, и быстро-быстро заходила по осине. Вожжи, натянутые, как струны, запели.
— Наляжь, робя! — закричал Фрол.
Дед каким-то чудом держался на стволе, широко расставив ноги. Бороду его сносило ветром то взад, то вперёд.
— Ох! — охнул он и стал выкрикивать непонятное: — Вертодуб! Вертогон! Трескун! Полоскун! Регла! Бодняк! Авсень! Таусень! Два супостата, смерть да живот!..
Бревно ходило все быстрей и быстрей, Суходрев летал, как птица,
— Сгинь, пропади, собачья смерть! — завопил старик. — Приди, приди собачий бог!
И тотчас же синий дым вдруг повалил из-под ног Суходрева. Сначала тонкой струей, еле заметной в свете костров, потом — всё гуще, ядовитей…
Старик внезапно изловчился и спрыгнул с сосны:
— Чую, чую живой огонь!
И повалился в траву.
Мужики побросали вожжи; подростки, стоявшие наготове с кусками бересты, пучками соломы, кинулись под бревно, стали дуть.
И внезапно взметнулось в низкое тёмное небо ослепительно белое пламя.
К лугу из лесу бежали полуголые бабы, вопили что есть силы; Марфа колотила ковшом в заслонку. Мужики громко кричали, и кто-то пробовал было даже плясать.
Быстро похватали запасённые смолистые ветки, посовали в живой огонь. С факелами кинулись к соломенной маре. Солома подмокла, не загоралась. Казалось, мара фыркала белым дымом.
Потом разворошили солому, подожгли.
Огонь взметнулся и стал реветь. Народ отскочил, Марфа, доведённая до исступления, чуть сама не кинулась в огонь, — бабы её удержали, но растрёпанные космы она себе всё же подпалила. Её оттащили подальше, кинули рядом с Феклушей.
Григорий Тимофеевич с любопытством наблюдал происходящее, слегка отстранясь от костра, чтобы свет не мешал смотреть.
Вот полетели наземь коровьи черепа. Вот огонь уже лизнул чёрную голову мары.
Григорий Тимофеевич отвернулся и вдруг заметил возле горевшей сосны странную тень. Кто-то высокий, чёрный на фоне огня, наклонялся над лежавшим Суходревом.
Григорий Тимофеевич, повинуясь внезапному порыву, чуть не бегом кинулся к старцу.
Подбежал, присел, поднял голову Суходрева. На него глянули остекленевшие глаза, а лицо старика было белее снега.
Григорий Тимофеевич в ужасе оглянулся: громадное мохнатое существо, стоявшее в двух шагах от него, вскинуло руки, закрывая лицо.
И внезапно присело, опустило голову, встало на четвереньки, мгновенно став похожим на гигантского кудлатого пса.
Пёс повернулся и побежал к черневшей неподалёку кромке леса.
Григорий Тимофеевич, открыв рот, глядел ему вслед, пока пёс не скрылся под елями. И только спустя минуту, опомнившись, закричал:
— Ребята! Суходрев помер!..
И тут же заметил по ту сторону горевших брёвен большую серебристую волчицу. Она улыбнулась, прищурив жёлтые глаза и слегка оскалившись. И внезапно прыгнула вверх. Григорий Тимофеевич не успел толком её рассмотреть; ему показалось, что большая тень промелькнула над ним и растворилась в надвигавшейся ночи.