Снизу вверх
Шрифт:
— Что же можетъ случиться?
— Кто знаетъ… Сохрани Богъ! Либо не вернусь я, умру, либо тутъ дома какая ни на есть бда… Чую, худо будетъ!
— А ты сегодня вороны не видалъ?
Но отецъ ничего не отвчалъ на это. У него все еще сосало. Мысленно онъ уже прощался съ избой, со старухой, съ ддушкой, съ дтьми и съ буркой, и такая жалость напала на него, что на глазахъ у него показались слезы, и онъ только вздыхалъ. Чтобы потушить такое невыносимое чувство, онъ съ глубокою печалью выпилъ стаканъ изъ сорокоушки, купленной для торжества.
Бурную зиму провелъ Михайло посл ухода отца. Онъ запальчиво принялся хлопотать, чтобы поправить дла семьи, да и самому ему надоло ждать той минуты, когда онъ можетъ,
Второе желаніе — положить заплаты — скоро стало еще ненавистне для него. Долгое время онъ съ утра до ночи стучалъ по дому топоромъ, пилилъ, долбилъ и наклалъ множество заплатъ… На это у него хватило терпнія и силы. На когда онъ однажды увидалъ, что починенный имъ сарай иметъ наклонность все-таки пасть, имъ овладлъ припадокъ бшенства. Онъ схватилъ топоръ, наперся грудью и брюхомъ — и сарай палъ. На трескъ выбжали домашніе, даже ддушка, но Михайло просто объяснилъ, что надъ такою подлостью не стоитъ и мучиться. Съ этихъ поръ, что бы ни длалось на двор, онъ не обращалъ вниманія.
Михайло сталъ заботиться лишь о томъ, чтобы накормить семью, и любимое его времяпровожденіе состояло въ томъ, что онъ ложился подъ сараемъ на солому и мечталъ до поздней ночи. Странныя это были мечты! Чаще всего онъ видлъ съ какимъ-то замираніемъ сердца всеобщее крушеніе ненавистнаго для него мста. Видлъ, что вотъ эта изба, созерцаемая имъ, сію минуту хлопнется и разсыпется въ безобразную кучу. И отъ души желалъ, чтобы это такъ вышло. Пускай здохнетъ шкура… падетъ амбаръ… сгніетъ, какъ старый грибъ, погребица… пускай на этомъ мст ничего не будетъ, все мигомъ пропадетъ — лучше! Онъ снова все заведетъ. Длать заново все дочиста лучше, чмъ класть заплаты на старье. Пусть все сгинетъ, какъ сонъ. Тогда онъ новую жизнь начнетъ, и, можетъ быть, доля ему выпадетъ счастливе отцовской. Онъ бы все вотъ раскаталъ по бревну, но это гнилье — не его, а отцовское. Хоть бы громомъ и молніей спалило все это ненавистное, мучительное жилье!
Михайло зналъ, что главное его наслдство отъ отца — долги, отъ которыхъ нтъ нигд спасенья. Но приходили мимолетныя минуты, когда онъ думалъ объ отц съ сожалніемъ. Жалко и обидно становилось за этого поломаннаго человка. Мяхайло желалъ чмъ-нибудь удружить ему, помочь, усладить его горькую долю. Къ нему приблизилась уже старость, силы его видимо слабли; отъ всего сердца Михайло придумывалъ способы успокоить его на конц жизни. Въ эти мгновенія Михайло длался спокоенъ, почти нженъ, ласково говорилъ съ семействомъ, не привыкшимъ вообще слушать его разговоры. Ддушку онъ переставалъ дразнить, сестрамъ покупалъ гостинцы, въ вид платковъ. Съ матерью обходился въ особенности хорошо, старался всми силами услужить ей и разъ купилъ ей кожаные башмаки. Когда мать растрогалась отъ такой ласки, онъ почувствовалъ себя на минуту счастливымъ.
Но такія минуты улетали, какъ дымъ, разгоняемый дйствительностью. Внутри его снова поселился волкъ.
Долго онъ не могъ собраться сходить въ волость и къ Трешникову, чтобы узнать количество
Не то вышло у него съ Трешниковымъ. Михайло чувствовалъ ко всей этой семь непреодолимый страхъ, несмотря на свою смлость и негодованіе. Еще мальчишкой онъ дрался до крови съ сыномъ Трешникова, сверстникомъ своимъ. Онъ не любилъ этого плаксу, и тогда уже Гаврюшка, какъ его звали, всегда возбуждалъ въ его кулакахъ зудъ. Бывало, Мишка то дастъ ему въ носъ хорошаго тумака, то повалитъ на землю и прибьетъ. Гаврюшка былъ, однако, коварный мальчишка; онъ ревлъ, когда на него насдалъ свирпый Мишка, же, улучивъ минуту, изъ-за угла пускалъ въ голову послдняго камнемъ. Сколько разъ Мишка приходилъ отъ него съ разбитою рожей! Теперь они, конечно, не дрались, но ихъ взаимная антипатія еще боле усилилась. Михайло видть не могъ: этого выхоленнаго и наглаго сынка, державшаго себя заносчиво, съ сознаніемъ, что онъ — наслдникъ разбогатвшаго мельника. Лнтяй и шелопай, онъ уже стыдился черной работы, день-деньской слонялся по дому отца и покрикивалъ на рабочихъ. Онъ принадлежалъ къ той еще не многочисленной, но безпутной деревенской молодежи, которая въ Ям и подобныхъ ей мстахъ играла родъ золотой молодежи. Онъ былъ отлично знакомъ со всми окрестными увеселительными мстами, умлъ пить виноградныя вина, курилъ папироски и ходилъ въ смазныхъ сапогахъ. Въ праздничные дни онъ выходилъ на улицу затмъ только, чтобы показать деревенскимъ парнямъ и двкамъ свою великолпную фигуру, плисовый пиджакъ, смазные сапоги и цпочку отъ часовъ. Къ играмъ и разговорамъ молодежи онъ, конечно, не прикасался, смотря на всхъ гордо, какъ гусь. Отчего это у всякаго разжирвшаго мужика, энергіею проложившаго себ путь къ богатству, дти почти всегда выходятъ дохлыми и съ зачатками идіотизма? Несомннно, что Гаврило Трешниковъ былъ дохлый идіотъ, которому предстояло посл смерти отца наполнить окрестность скотскими поступками.
Михайло, встрчаясь съ нимъ и его отцомъ, нарочно не сдвигалъ шапки со лба. Его отецъ былъ крпко связанъ съ Трешниковымъ, но въ Михайл это возбуждало только дикія чувства, но не раболпство. Онъ явился къ Трешникову поговорить зубъ-за-зубъ. Безъ всякихъ околичностей, онъ спросилъ, въ какой сумм повиненъ его отецъ? Трешниковъ веллъ подождать на двор. Это ожиданіе продолжалось очень долго, Наконецъ, мельникъ вынесъ зажатыми въ горсти кучу замазанныхъ и рыжихъ клочковъ бумаги, изображавшихъ векселя.
— Вотъ гд сидитъ твой отецъ! Вотъ ихъ сколько, вексельковъ-то! — сказалъ Трешниковъ.
Михайло съ недоумніемъ оглядлъ горсть засаленныхъ бумажекъ.
— Да ты не хочешь-ли наняться ко мн въ батраки, можетъ, затмъ и пришелъ? — спросилъ мельникъ.
— Въ батраки къ теб я не пойду, а хочу знать, сколько на отц ты считаешь? — возразилъ Михайло.
— Ты хочешь платить за отца? Не больно-ли ты прытокъ, парень?
— А сколько годовъ ты еще будешь мучить отца? — спросилъ сдержанно Михайло.
— Ахъ, ты, молокососъ! Да ты бы долженъ въ ноги поклониться мн, что я кормилъ твоего отца! Да я и говорить съ тобой не стану, рвань ты эдакая!
Михайло дико озлился, слушая это.
— Жирный песъ! — наконецъ, проворчалъ онъ, — больше я теб ничего не скажу. Прощай, туша! Попался бы ты мн въ другомъ мст… Ну, да прощай!
Михайло вышелъ со двора, не оглядываясь. Онъ понялъ, что отецъ его пропалъ. И поправить его нельзя. Онъ воочію видлъ, какъ отецъ помираетъ, задавленный худыми длами. Тогда въ его груди появилось новое чувство, до этой поры не извданное имъ: месть.