Снизу вверх
Шрифт:
Молодой Лунинъ не желалъ ни быть битымъ зря, подобно отцу, ни ложиться и помирать, подобно дду. Онъ съ теченіемъ времени совсмъ отбился отъ рукъ. Хозяйничая одинъ каждую зиму, онъ ршительно никого не спрашивался. У него были свои дла, пристрастія и друзья. Изъ семьи никто не зналъ, что онъ будетъ длать завтра.
Одно изъ его пристрастій обитало въ худой избенк, съ виду похожей на баню, гд, однако, жили дв женщины — старуха Мара съ дочерью Пашей. Самъ Михайло никогда не выражалъ словами своего пристрастія въ этой избенк и не показывалъ виду, что иметъ нкоторыя намренія на дочь Мары. Объясненіе его состояло лишь въ томъ, что раза два въ недлю онъ забгалъ мимоходомъ въ избенку и освдомлялся, не надо ли что сдлать по хозяйству? По большей части, надо было наколоть дровъ, напоить корову, которая была, если не считать избенки, единственнымъ имуществомъ двухъ
По воскресеньямъ онъ иногда покупалъ осьмушку чая и какого-то рыжаго сахару и относилъ къ Паш, которая поила чаемъ свою больную старуху. Вотъ вс подарки, какіе онъ длалъ Паш. Всякій другой гостинецъ онъ считалъ какъ бы обидой для нея. Какъ ни были бдны женщины, но кормились на свой счетъ. Собственно работала одна дочь, потому что старуху зиму и лто душилъ кашель. Паша была деревенская швея. Она тачала рубахи, порты, поддевки, женскія платья и т. д. И нигд не свтился такъ упорно огонекъ, какъ въ ея избушк. Пока она была еще здорова, вчное сиднье не изнуряло ее. Напротивъ, она желала больше тачать и питала мечту когда-нибудь купить такую же машину, какую ей довелось видть у попадьи смежнаго села. Объ этомъ узналъ Михайло.
Годъ онъ ломалъ голову надъ тмъ, какъ бы достать денегъ на машину. Самая плохонькая, по его справкамъ, машинка стоитъ двадцать пять рублей… даже выговорить трудно! Но Михайло былъ фанатикъ, онъ озлился и принялся сколачивать деньги. И черезъ годъ сколотилъ. Только половину онъ вычелъ изъ счета податей. Когда въ извстное время пришелъ сборщикъ, Михайло свирпо сказалъ: «Нтъ! — „Какъ?“ — „Что же, ты оглохъ? Говорю, нтъ!“
Когда онъ принесъ машину къ Паш, то замтно было, какъ похудлъ Михайло: глаза его ввалились, лицо постарло и осунулось, во всей фигур замчалась лихорадочность, измученное состояніе нервовъ.
У этого бутуза нервы? Надо признаться, что отвтъ на этотъ вопросъ можетъ быть только утвердительнымъ. Онъ почему-то тосковалъ, ему были знакомы уже страданія, неудовлетворенность, сомннія, — словомъ, въ бутуз шла неумолкаемая работа, не позволявшая ему глядть весело. Въ двадцать два года онъ уже порядочно измучился.
Нсколько разъ по праздникамъ онъ уходилъ къ пруду на мельницы Трешникова, гд по берегу росли тощіе кусты. Туда приходила и Паша. Здсь, среди полыни, тальника и чилиги, они проводили праздники, отдыхая. Говорили мало. Паша была задумчивая, тихая двушка, не любившая шумныхъ бесдъ, а Михайло просто не умлъ говорить. Иногда ему и хотлось что-нибудь сказать повеселе, и скажетъ, но тутъ же и обозлится, — до такой степени шутка его выходила уродлива, словно, вмсто языка, у него сидлъ во рту деревянный клинъ. Ограничивался онъ самыми неизбжными словами. Спроситъ: много-ли она за недлю нашила? Естьли у нихъ со старухой дрова? Не надо-ли чего починить въ изб?
— А когда же мы съ тобой въ церковь? — спросилъ однажды Михайло, выражая на лиц своемъ волненіе.
— Когда хочешь. Только скажи — и пойду, — отвчала Паша.
— Да нтъ, нечего пока и думать объ этомъ! — вскричалъ со злобой Михайло, самъ себя перебивая.
— Отчего же?
— Да какое же у насъ теб удовольствіе? Солому-то жрать? Вдь у насъ бднота… тоска беретъ!
— Не горюй… Только скажи — и пойдемъ къ попу! — успокоивала Паша.
— Все бднота, ничего больше, какъ бднота! Такая что ни есть страшная жизнь, что даже совстно! — продолжалъ, почти не слушая, Михайло, и злоба горла въ его глазахъ.
— Что подлаешь, Миша!
— Про то и говорю… Ничего не придумаешь. Какъ жить?
— Какъ люди, Миша, замтила робко двушка.
— Какіе люди? Это наши старые-то? Да неужели же это настоящая жизнь: побои принимать, срамъ… солому жрать? Человкомъ хочется жить, а какъ? Не знаешь-ли, Паша, ты? Скажи, какъ жить? — спросилъ оживленно Михайло.
— Не знаю, Миша… Голова-то моя худая. Я могу только идти, куда хочешь, хоть на край свта съ тобой…
— Какъ же намъ быть?… Чтобы честно, безъ сраму… не какъ скотина какая, а по-человчьему… — Михайло говорилъ спутанно, съ невроятными усиліями ворочая своимъ деревяннымъ клиномъ. Но въ глазахъ его сверкали слезы.
Онъ не разъ, видно, уже задавалъ себ такой мудреный вопросъ. Но, къ несчастію его, обстоятельства такъ сложились, что онъ, какъ свои пять пальцевъ, зналъ, чего не надо длать, а когда старался придумать, какъ же надо жить, то былъ немощенъ и, чувствуя это, ненавидлъ свою жизнь.
Подъ
Такъ онъ постоянно затвалъ со своими товарищами разныя предпріятія, не очень мудрыя, но хлопотливыя и новыя. Главное — новыя. Никогда съ пожилыми мужиками онъ не связывался, ибо ихъ умъ-разумъ ставилъ ниже гроша и дла ихъ вс фактически отрицалъ.
Товарищами его были такіе же безусые, какъ и онъ самъ. Между ними лучшими друзьями считались двое. Одинъ былъ Щукинъ, другой назывался Шаровъ. Съ ними онъ безпрестанно совтовался и велъ общія дла, хотя между ними было мало общаго. Въ то время, какъ Михайло выглядлъ затравленнымъ волченкомъ, молчаливый, недоврчивый и погруженный въ себя, Иванъ Шаровъ былъ живой, какъ ртуть, и болтливый, какъ балалайка. Онъ давно уже оставался самостоятельнымъ хозяиномъ въ дом; вс его родные перемерли, кром матери, и онъ, парень двадцати пяти лтъ, чрезвычайно ловко вертлся въ темной жизни Ямы. Одно время онъ завелъ-было лавочку, гд продавались лапти и сахаръ, дуги и пряники, махорка и сухой лещъ, — словомъ, все, что требовалось въ Ям. Хотя съ лавочкой ему не удалось укрпиться, но и тутъ онъ, какъ вьюнъ, ускользнулъ отъ банкротства, ловко выбравъ надлежащее время для прекращенія торговли. Изобртательный на добываніе хлба насущнаго, онъ не оставался сложа руки никогда. Нюхъ у него былъ замчательный. Прослдитъ, что за десятокъ верстъ одинъ человкъ долженъ заколоть больную свинью, которой переломалъ кто-то ноги, и уже тамъ — покупаетъ больную свинью и везетъ продавать. Какъ ни былъ далекъ отъ Ямы городъ, но Иванъ Шаровъ и тамъ завелъ пріятелей, съ помощью которыхъ всегда могъ найти себ занятіе. Онъ постоянно былъ въ разъздахъ по какимъ-то важнымъ дламъ, въ бготн и сует. Жизнь его походила на мельканіе. Еслибы мрачная судьба Ямы когда-нибудь вздумала захватить его въ свои объятія, онъ непремнно ускользнетъ, какъ кусокъ мыла. Онъ давно женился. И жена его какъ разъ приходилось ему впору. Она могла косить и жать, сидть кабатчицей, жить въ кухаркахъ — на вс руки.
Михайло питалъ родъ удивленія къ Ивану, часто сидлъ у него, выслушивалъ его, хотя самъ ршительно неспособенъ былъ вертться такимъ кубаремъ. Природа надлила его неповоротливостью и тмъ древнимъ мужицкимъ свойствомъ, которое выражается такъ: думаетъ затылокъ. Схватить на вилы копну сна, воткнуть на поларшина въ землю соху, поднять колоду — это онъ понималъ и могъ, несмотря на явное слабосиліе свое, но чтобы всю жизнь крутиться, ускользать, ловить случаи — это было не по его характеру.
— Не понимаю, какъ это ты все вертишься? — спрашивалъ онъ не разъ Шарова.
— Безъ этого нельзя, пропадешь! — возражалъ послдній. — Надо ловить случай; безъ дла сидть — смерть…
— Да разв ты работаешь? По-моему, ты только бгаешь зря.
— Можетъ, и зря, а иной разъ и подвергнется счастье, а ужь тутъ… На боку лежа ничего не добудешь. За счастьемъ то надо побгать.
Шаровъ былъ душой между своими товарищами, Михайломъ и Щукинымъ. Одинъ годъ, по его остроумной мысли, товарищи сняли нсколько надловъ несостоятельныхъ мужиковъ и посяли ленъ. Штука немудреная, но Шаровъ сдлалъ ее чрезвычайно замысловатою. Дло въ томъ, что несостоятельный мужикъ бжитъ отъ своей земли не потому, что именно земля ему наскучила, а потому, что ему надоло платить за нее, и онъ радъ, когда находится человкъ, который беретъ, вмст съ удовольствіемъ владть лишнимъ участкомъ, и непріятность платить за нее деньгами или спиной. Но Шаровъ ршилъ, что можно въ одно и то же время взять свое удовольствіе и отдлаться отъ непріятности, т.-е. взять надлы съ условіемъ платить за нихъ, но на самомъ дл не платить. Онъ разсуждалъ основательно, что если онъ и не возьметъ землю, все равно подати несостоятельный хозяинъ не уплатитъ, а, между тмъ, земля пропадетъ даромъ. На этомъ основаніи товарищи взяли нсколько участковъ на имя Щукина. Почему на имя Щукина — это также изобртеніе Ивана Шарова. Вдь ихъ потянутъ, если они не станутъ платить? Надо было прогнать силой сборщика податей, и сдлать это способенъ былъ Щукинъ. Въ деревн его боялись.