Снизу вверх
Шрифт:
— Ужь это мое дло! — возражалъ сынъ.
— Какъ твое? А отца-то позабылъ? — волновался отецъ.
— Не забылъ, а говорю: не суйся въ чужое дло.
— Какъ въ чужое? Возьму вотъ я хорошую палку, да начну тебя жарить!…
Посл этого между отцомъ и сыномъ обыкновенно происходила распря, никогда не прекращавшаяся. Отецъ доказывалъ, что онъ иметъ право учить своего сына, а сынъ опровергалъ.
— Не вижу я проку въ твоемъ ученьи… Ты напередъ, скажи, учили-ли тебя-то? — глухо замчалъ сынъ.
— Меня… учили! — волновался отецъ.
— Палкой-то?
— Палкой-ли, чмъ-ли, а учили. Ужь это, братъ, сдлай милость, безъ ученья насъ не оставляли.
—
— Прокъ? А вотъ какой прокъ: Б-боже тебя сохрани, бывало, сказать супротивное слово отцу! Бывало, ддушка-то твой привяжетъ меня къ столбу, да и деретъ. И баловства этого духу у насъ не было!
— Слыхалъ я это. Да какой же теб-то прокъ въ бить?
— Не баловался — больше ничего!
— Ну, мало же объ васъ оббили дубья! Надо бы больше, — говорилъ сынъ, злобно смясь.
— Мишка! лучше замолчи, не гнви меня! Ей-ей, схвачу я тебя за волосья…
И такъ дале. Отецъ грозилъ, Михайло пренебрежительно отворачивался. Но когда дло заходило далеко, онъ вспыхивалъ, какъ порохъ, обнаруживая страшную свирпость.
— Разв я не правду говорю? — спрашивалъ онъ, какъ бы готовясь запустить въ отца смертельную стрлу, которая ранитъ того и заставитъ заревть отъ боли. — Разв не правда? Ну, скажи на милость, хороша-ли твоя участь? Ладно-ли живешь ты? А вдь, кажись, дубья-то получилъ въ полномъ размр!…
— Что же, хрестьянинъ я настоящій… Слава Богу, честный хрестьянинъ! — говорилъ отецъ, едва сдерживая себ отъ боли.
— Какой ты крестьянинъ? Всю жизнь шатаешься по чужимъ странамъ, бросилъ домъ, пашню… Ни лошади путной, ни вола! Въ томъ только ты и крестьянинъ, что боками здоровъ отдуваться… Пойдешь на заработки — ногу теб тамъ переломятъ, а придешь домой — тутъ тебя выскутъ!…
— Не говори такъ, Мишка! — съ страшною тоской огрызался отецъ.
— Разв не правда? Барщина кончилась, а тебя все лупятъ!
— Мишка, оставь!
Но Михайло злобствовалъ до конца.
— Да есть-ли въ теб хоть единое живое мсто? Неужели ты меня думаешь учить эдакъ же маяться? Не хочу!
— Живи, какъ знаешь, Богъ съ тобой! — стоналъ отецъ.
Тогда Михайл длалось жалко отца, — такъ жалко, что и сказать нельзя.
Такого рода разговоры происходили безпрестанно, всегда оканчиваясь тмъ, что отецъ Лунинъ опускалъ голову все ниже и ниже, сознавая, съ одной стороны, свое слабосиліе, а съ другой — пораженный непонятнымъ озлобленіемъ сына. Отецъ Лунинъ на самомъ дл не имлъ прочной точки опоры, не имлъ настоящаго дома и настоящей цли, жилъ изо дня въ день, добывая хлбъ на сегодня и не зная, будетъ-ли онъ у него завтра; жилъ безучастно, равнодушный по всему на свт, кром обыденныхъ потребностей. Собственно онъ не жилъ, а маялъ себя. Рдкій годъ онъ возвращался съ заработковъ цлымъ и невредимымъ. У него была цлая масса приключеній, всегда оканчивавшихся тмъ, что его били. Однажды на желзной дорог ему переломили ногу, и хотя онъ ее починилъ, но остался хромымъ. Въ другой разъ, подъ новостроющимся домомъ, съ высоты десяти саженей на него упали два-три кирпича, отчего онъ потомъ никогда уже не разгибался. Всякія происшествія непремнно ложились на его бока. И когда онъ возвращался домой въ Яму, его или сажали въ холодную, или скли. Чтобы найти какую-нибудь одну опредленную черту Лунина, можно сказать, что по жизни это былъ поломанный человкъ, а по характеру — межеумокъ. И поразительная его честность, и несомннный умъ, и способность безъ устали работать, — все это было развяно прахомъ.
Надъ нимъ смялись съ двухъ сторонъ: сынъ Мишка и ддушка. Ддушка
Въ изб Луниныхъ жило три поколнія, положительно не понимавшихъ другъ друга.
Иногда Михайло дразнилъ ддушку.
— Ддушка! — кричалъ онъ что есть мочи. — Что ты все сердишься?
Ддушка начиналъ трясти своею дыней, приходя въ раздраженіе.
— На кого ты сердишься, ддушка? — продолжалъ Михайло.
— Уйди! Вс вы — поганцы!
— За что такъ, ддушка?
Старикъ собирался съ мыслями, что-то шепталъ.
— За все. Умй жить… Поганцы!
— Какъ же жить, ддушка? — коварно спрашивалъ Михайло.
— По-божецки! — отвчалъ старикъ гнвно.
— Не понимаю… Разскажи, какъ у васъ жили?
Старикъ припоминалъ. Дыня его тряслась. Лицо длалось энергичнымъ и гнвнымъ.
— Скажи, ддушка, какъ это по-божецки?
— У насъ поганцевъ не было! У насъ коли ты родился, такъ держись, стой, крпись! — говорилъ старикъ, мало-помалу воодушевляясь и подогрвая себя собственными словами.
— А какъ же насчетъ притсненія у васъ было?
— У насъ былъ согласъ… Коли, бывало, притсненіе — молчимъ. Стой, крпись! Грудью выноси!
— Стало быть, были же притсненія-то, — коварствовалъ Михайло.
— Мы не стали бы плакать по-бабьи. Стой грудью!… А ежели силъ нтъ терпть — помирали. Эй, ребята, ложись, помирай!
— Что же, вс помирали, которые ложились?
— Поганцевъ у насъ не было. У насъ дружба… Который слабосильный мужиченко, и тотъ не вылъ по-бабьи… У насъ, бывало… — путался старикъ, припоминая старыя времена и не подозрвая насмшки внука.
— А можетъ вы только ложились, а не помирали?
Ддушка всматривался во внука и затмъ разражался плевками. Если въ его рукахъ находился батогъ, онъ яростно стучалъ имъ.
Нечего и говорить, что Михайло не серьезно заводилъ бесды съ ддомъ. Ддушку, дожившаго до потери сознанія времени, онъ очень уважалъ, но чтобы учиться у него — это внуку и въ голову не приходило. Иногда старикъ, наскучивъ молчаніемъ, принимался безсвязно, какъ ребенокъ, разсказывать о старинныхъ временахъ, безъ всякой мры хвастаясь тогдашними людьми, но Михайло слушалъ этотъ наборъ чудесъ, какъ сказку. Онъ понималъ только, что тогда было одно мученье. Тогдашнимъ людямъ дйствительно ничего не оставалось длать больше, какъ молчать: стой! крпись! А когда притсненіе выходило заграницы человческаго терпнія, надо было ложиться и помирать, ибо это былъ единственный исходъ. Страданіе до того было непрерывно, что каждый старался выработать въ себ непрерывное терпніе. Въ конц-концовъ, страданіе стало въ одно и то же время средствомъ и апоеозомъ существованія.