Снизу вверх

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Но если воспитаніе природы шло обычнымъ порядкомъ, то обстоятельства, дйствовавшія на Мишку, не были тождественны съ обстоятельствами другихъ временъ и иныхъ людскихъ отношеній. Не очень счастливо было дтство Мишки. Съ самаго ранняго возраста онъ долженъ былъ видть и слышать много неправды, а еще больше непонятнаго.

Первое непонятное обстоятельство состояло въ томъ, что, несмотря на аппетитъ Мишки, ему мало давали сть. Это ему ужасно не нравилось; онъ готовъ былъ цлый день бгать съ кускомъ, а мать отказывала. Мало того, хлбъ, въ сущности, былъ въ семейств Луниныхъ только въ продолженіе полугода; остальную часть года ли какую-то выдумку, которую Мишка терпть не могъ. Онъ не иначе называлъ этотъ хлбъ, какъ «штукой», и питалъ къ нему отвращеніе.

— Дай-ка, мама, мн штуки! — говорилъ онъ, показывая на хлбъ, когда бывалъ голоденъ.

Онъ

не могъ любить этого, но не понималъ, почему его плохо кормятъ. И бьютъ больно, въ особенности мать, подъ-руку которой онъ постоянно подвертывался. Не видалъ онъ ласки отъ матери; ей, вроятно, самой приходилось худо. Никогда она не засмется. Черты ея лица всегда несчастныя и скоре жалкія. Жалкое горе, горе изъ-за горшковъ, изъ-за ковша муки такъ исказило женщину, что она къ дтямъ относилась равнодушно. «Хоть бы вы подохли!» Но такъ какъ Мишка и тогда уже отличался неуступчивостью, то равнодушіе матери переходило часто въ жалкую несправедливость къ нему. Для него это была злая-презлая женщина. То и дло въ голову ему попадала скалка, а не скалка, такъ вникъ. Не любилъ онъ мать; въ сердц его и тогда уже воцарился холодъ. Впослдствіи онъ понялъ, что мать не виновата, — ея собственная жизнь не ласкала ее, — но сдланнаго не воротишь. Мишка не видалъ ласкъ, и сердце его замерло.

И во всемъ этомъ виновата была, пожалуй, «штука».

Продолжалась она не мсяцъ и не годъ, а какъ Мишка только-что началъ помнить себя. Это не была случайность изъ ряда вонъ выходящее явленіе, а обстоятельство неразлучное съ нимъ. На глазахъ его случилось только одно необыкновенное явленіе, поразившее его ужасомъ и мало понятное ему. Тогда ему было четыре года.

Съ ранняго утра того дня въ Ям происходило необычное движеніе, говоръ, кое-гд бабій плачъ. Вс собрались на площади возл часовни, не исключая бабъ, двокъ и малыхъ, даже грудныхъ ребятъ. И Мишка, конечно, присутствовалъ, близко прижимаясь къ подолу матери. Мужики жарко о чемъ-то разговаривали; старики, мрачно потупившись въ землю, молчаливо чего-то ждали. На крыш одной избы стоялъ парень и смотрлъ въ разныя стороны, куда только направлялись дороги. Большинство съ напряженіемъ слдило за этимъ парнемъ. Вдругъ онъ благимъ голосомъ заоралъ: «Идутъ!» — и упалъ съ крыши. Мишк такъ сдлалось страшно, что онъ готовъ былъ убжать куда-нибудь, но скоро любопытство его остановило. На бугр, стоявшемъ за деревней, показались солдаты. Впереди халъ верхомъ начальникъ. Мишка въ особенности его испугался. Когда солдаты спустились въ оврагъ и расположились на другой сторон площади, поднялся такой шумъ, что хоть уши затыкай. Начальникъ долго говорилъ что-то мужикамъ. Чаще всего онъ спрашивалъ: «Ну, что, согласны?» — А мужики отвчали: «Согласія нашего нтъ». Начальникъ сердился. «Ну, не сдобровать вамъ, канальи!» — «Ребята! — кричалъ Мишкинъ ддушка, — будемъ помирать! Господи благослови! Ложись на земь!» Начальникъ отъхалъ къ солдатамъ; началась «экзекуція». Мужики пали на колни. Бабы съ ребятами побжали. Мишка какъ то потерялъ мать въ суматох и самъ, на свой страхъ, задалъ стрекача. Онъ прилетлъ въ себ на зады и схоронился въ сно, гд и оставался до вечера.

Впрочемъ, когда солдатъ размстили по избамъ и все утихло въ деревн, Мишка вылзъ изъ своего убжища и увидалъ, что въ ихъ изб также сидитъ солдатъ. Солдаты прожили въ деревн съ мсяцъ, въ продолженіе котораго Мишка не только пересталъ бояться Филатыча, какъ звали ихъ солдата, но близко сошелся съ нимъ. Солдатъ былъ смирный. Только онъ много лъ, — такъ много, что даже жадный Мишка удивлялся. Для Филатыча ничего не стоило выхлебать котелъ щей, състь чугунъ каши, проглотить въ самое короткое время каравай хлба. Но это былъ добродушный, работящій человкъ. Своимъ хозяевамъ онъ таскалъ на коромысл воду, рубилъ дрова, задавалъ корму скоту, а Мишк передъ уходомъ изъ деревни сдлалъ деревянную свистульку.

Посл этого воспитательное дйствіе на Мишку имло другое обстоятельство. Самъ Мишка на себ испыталъ его. Оно касалось его родныхъ, знакомыхъ и въ особенности отца. Но впечатлніе было сильное, глубокое. Одинъ разъ, играя съ другими ребятами на улиц противъ сборной избы, гд собирались мужики и куда прізжало начальство, какъ это случилось и въ этотъ день, Мишка вдругъ услыхалъ ревъ, раздавшійся со двора этой избы. Онъ захотлъ полюбопытствовать и вздумалъ-было съ пріятелями проникнуть во дворъ, полный народа. Но въ самыхъ воротахъ ему дали хорошій подзатыльникъ, посл котораго онъ убдился, что лучше всего посмотрлъ сквозь

плетень. Онъ живо проковырялъ дыру въ плетн и посмотрлъ… Посреди двора лежалъ врастяжку какой-то мужикъ, котораго держали за голову и за ноги. Но Мишка скоро широко раскрылъ глаза, и сердце его ёкнуло. На мужик надтъ былъ желтый чапанъ, а на спин чапана сидла треугольная заплата, такая же самая, какъ у его отца. Онъ хотлъ крикнуть: «батька!» — но голосъ у него пропалъ; Глаза его были устремлены въ одну точку, вс члены замерли. Но, чтобы не заревть, онъ впился зубами въ руку и закусилъ ее до тхъ поръ, пока отецъ не поднялся. Тогда Мишка со всхъ ногъ бросился бжать, оставивъ игру. «Мишка, Мишка! куда ты?» — кричали товарищи, но онъ, не переводя духу, улепетывалъ.

Во весь этотъ день онъ боялся поднять глаза на отца. Ему казалось, что отцу стыдно, какъ было стыдно ему. Къ удивленію его, отецъ — ничего… Вечеромъ выпилъ сорокоушку и съ непонятнымъ для Мишки благодушіемъ разсказывалъ, какъ давеча его «отчехвостили». Онъ не выказывалъ ни злобы, ни горечи. Этого Мишка никогда не могъ въ толкъ взять. Онъ въ эти дни съ ребяческимъ любопытствомъ наблюдалъ за отцомъ, но всякій разъ, видя его благодушіе, чувствовалъ пренебреженіе къ нему. Въ его еще нетвердую душу прокрадывалось уже недовріе.

— Послушай, батька, неужели теб не совстно? — спросилъ однажды Мишка отца, котораго только-что «отчехвостили».

Отецъ сконфузился.

— Ничего, братъ Мишка, не подлаешь… И радъ бы, да никакъ невозможно! — возразилъ отецъ въ замшательств.

Никогда больше Мишка не предлагалъ отцу вопросовъ. Онъ сталъ уходить въ себя. Онъ мечталъ и думалъ одинъ, безъ всякой помощи со стороны отца, недовріе къ которому быстрыми шагами шло дальше. Мишка уже въ малолтств инстинктивно старался поступать обратно тому, какъ поступалъ отецъ. Это былъ явный признакъ разрыва сына съ отцомъ.

Время шло. Мишка росъ. Семейныя неурядицы рано поставили его въ ряды самостоятельныхъ работниковъ. Семнадцати лтъ Мишка сталъ во глав управленія домомъ. Отецъ каждый годъ уходилъ на заработки, пропадая изъ дому иногда по девяти мсяцевъ. Ддушка былъ слабъ. А больше въ семейств и мужиковъ не было. Старшій братъ его навсегда ушелъ изъ деревни, окончательно развелся съ отцомъ и жилъ при какомъ-то пивоваренномъ завод. Такимъ образомъ, Мишка почти круглый годъ оставался въ дом хозяиномъ и невольно раздумывался о томъ, что видлъ. Невольно приходили ему ни умъ самыя неожиданныя сравненія. Воля и… отчехвостили! Свободное землепашество и… «штука»!

Онъ длался угрюмымъ.

Что касается собственно «штуки», то она отразилась на молодомъ Лунин съ явною рзкостью. Это подтвердилось въ рекрутскомъ присутствіи, куда его привезли, чтобы забрить лобъ. Старшій сынъ ушелъ годами отъ воинской повинности и солдатская доля пала на Михайлу. Родители плакали, провожая его. Отецъ былъ такъ мраченъ и въ то же время такъ ласковъ, какъ никогда. Но самъ Михайло не плакалъ. Его обычная угрюмость нисколько не измнилась. Кажется, онъ думалъ, что все равно — въ солдатахъ или мужикахъ жить. Мать и отецъ, ддушка и сестры не услыхали отъ него ни одного слова сожалнія о потер крестьянской свободы, которую, вроятно, онъ не признавалъ существующею. Онъ только сдлался за эти дни злой. Холодно онъ простился съ родными, механически снялъ шапку и перекрестился, когда они съ отцомъ вызжали за околицу Ямы. Въ конц-концовъ, оказалось, что Михайло въ солдаты не годится. Раздетый въ рекрутскомъ присутствіи, онъ обнаружилъ всю свою физическую несостоятельность. Смрили его ростъ — малъ; измряли и выслушали грудь — плоха и узка. Ноги оказались выгнутыми снаружи. Позвоночный столбъ кривой. Брюхо большое. Малокровіе. Въ другое время его взяли бы въ солдаты затмъ, чтобы варить крупу или садить капусту въ гарнизонномъ огород. Но докторъ, длавшій осмотръ, ршительно воспротивился, высказавъ мнніе, что такого бутуза лучше оставить въ поко. Во всей его фигур въ исправности были только лицо, холодное, но выразительное, и глаза, сверкающіе, но темные, какъ загадка

Отецъ Лунинъ обезумлъ отъ радости, узнавъ, что его Мишка — уродъ. Во-первыхъ, съ радости онъ напился до того, что потерялъ шапку, во-вторыхъ, цлый день лзъ къ сыну цловаться; въ-третьихъ, предложилъ ему жениться, назвавъ имена сватовъ. Михайло, въ отвтъ на это, положилъ отца поперекъ саней и похалъ домой.

Сколько было непріятностей въ семь изъ-за одной этой женитьбы! Избавившись отъ солдатчины, Михайло, однако, имлъ свое мнніе о женитьб, что сильно раздражало отца, Онъ безпрестанно твердилъ сыну о женитьб.