Смертельная игра

Толлис Фрэнк

Либерман наполнил чашу для омовения рук, педантично полив водой сначала правую руку, а потом левую, по три раза каждую. Эти действия напомнили ему о суеверных ритуалах, ассоциирующихся с неврозами навязчивых состояний. Перед тем как вытереть руки, он прочитал следующую строчку молитвы.

— Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, освятивший нас заповедями Своими.

Лея, одаренная необъяснимым даром предвидения, присущим всем заботливым матерям, перехватила пухлые маленькие пальчики Даниэля, потянувшиеся было

к хлебу. Мендель невозмутимо снял ткань, прикрывающую буханки хлеба, готовясь произнести последнюю молитву:

— Барух ата, Адонай, Элогейну Мелех га-олам… Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной… Гамоитци лехем мин гааретц… Который взращивает хлеб из земли…

Вместе с остальными Либерман равнодушно сказал «аминь» и подмигнул Хане, когда та подняла голову. На лице ее сияла широкая торжествующая улыбка. Она снова выдержала ритуал, несмотря на попытки брата рассмешить ее.

Мендель подал знак метрдотелю, невозмутимо стоявшему у двери, и через несколько мгновений комната оживилась. В середину стола поставили большую чашу с куриным супом, и все заговорили одновременно. Мать Либермана, Ребекка, хлопотала над Даниэлем, а Мендель обсуждал с Иосифом серьезные вопросы договорного права. Мендель взглянул на сына, приглашая его присоединиться к беседе, но Макс только улыбнулся и повернулся к Хане.

— Итак, — начал он, но не успел произнести больше ничего, так как к нему обратилась мать.

— Максим, ни за что не угадаешь, кого я встретила на днях.

— Кого?

— Фрау Хиршфельд.

— Правда?

— О да! Мы не виделись несколько лет. Оказалось, — не прерывая рассказ, Ребекка вытерла каплю супа с подбородка Даниэля и погладила его по голове, — они всей семьей жили в Италии, кроме Мартина, конечно. Ты видишься с Мартином?

— Очень редко.

— Знаешь, он получил повышение. — С этими словами Ребекка передала Менделю хлеб. — Она очень хорошо выглядела, фрау Хиршфельд. Конечно, она немного поправилась, хотя кто не полнеет в нашем возрасте?

Ребекка немного поправила ложку в руке Леи до того, как та коснулась ею рта Даниэля, и сделала это так быстро, что едва ли кто-то успел заметить ее жест.

— О, а у Розамунды — ты помнишь сестру Мартина Розамунду? — у нее сейчас двое детей. Это она вышла замуж за архитектора. Как его звали?

— Вайзель. Герман Вайзель.

— Верно, кузен господина Кляйна. Он делает себе имя, так сказала фрау Хиршфельд.

— Герр Кляйн?

— Да нет, архитектор.

Внезапно повернувшись к своему мужу, она сказала:

— Мендель, дай Иосифу поесть. Он еще не притронулся к супу.

Показав на тарелку Ребекки, Мендель сухо ответил:

— Ты тоже, дорогая.

Ребекка пожала плечами.

— Ну, — произнес Либерман, снова посмотрев на Хану. — Что новенького?

Хана сморщилась.

— Да ничего особенного.

Либерман покачал головой.

— Должно же

было хоть что-то произойти. Мы не виделись почти месяц.

— Ну ладно, — сказала Хана, и по-детски надутые губки приняли иное, более женственное выражение. — Я навещала Эмили. Но на этом все.

— Правда?

— Да.

Либерман жалел младшую сестру. Хана была поздним ребенком, и с тех пор, как Лея вышла замуж, ей приходилось жить одной с родителями. В шестнадцать лет она была практически заперта дома, атмосфера которого становилась все более тяжелой и мрачной.

— Ну, тогда придется сводить тебя куда-нибудь поразвлечься. Как тебе такая идея?

Лицо Ханы просияло.

— Здорово!

— Куда ты хочешь пойти?

— Не знаю.

— Давай, выбирай, что хочешь.

— Может быть, на выставку?

— Какую?

— Любую.

— Тогда как насчет Сецессиона? Хочешь посмотреть? Это новое здание, знаешь, то самое, которое люди называют «золотой капустой».

— Это очень… — она замешкалась, прежде чем продолжить, — …современное искусство?

— Конечно, но тебе понравится, обещаю. Климт сделал огромный фриз, мнения о котором очень расходятся.

— Я не уверена, что папа…

Либерман прижал палец к губам. Убедившись, что отец ничего не слышал, он прошептал:

— Я пошлю тебе записку на следующей неделе.

Разговоры за семейным столом Либерманов продолжались в течение всего обеда и утихли, только когда подали десерт — ароматный сливовый компот в широкой серебряной чаше. Его вынес к столу сам повар, которого тут же осыпали комплиментами.

Когда обед был закончен, Либерман встал.

— Минуточку внимания, пожалуйста.

В комнате воцарилась тишина.

— Я рад, что мы все здесь собрались, потому что у меня есть важная новость.

— Новость? — Ребекку охватило скорее волнение, чем любопытство. — Какая новость?

Чтобы поддержать Ребекку, Мендель взял ее за руку.

— Я как раз собираюсь об этом рассказать, мама, — ответил Либерман.

Он оглядел сидящих за столом. Все члены семьи смотрели на него вопросительно. Один только Мендель казался абсолютно спокойным.

— В прошлый четверг, — начал Либерман, — я сделал предложение Кларе Вайс. — Он остановился, наблюдая за реакцией слушателей. — И… я счастлив сообщить вам, что она приняла его. Мы помолвлены.

Напряженную тишину взорвали громкие выкрики и аплодисменты. Ребекка встала и, подбежав к сыну, бросилась ему на шею. За ней последовали Лея и Хана, и через несколько секунд Либермана обступили растроганные, плачущие близкие, которые обнимали, целовали и поздравляли его. Эта суета началась так внезапно, что напугала маленького Даниэля, который громко заревел, добавив к общему шуму и свой голос. Когда Либермана наконец отпустили мать и сестры, оказалось, что отец тоже стоит рядом. Старик раскрыл объятия.