Слезы русалки

Виданова Надежда

Женщина тяжело отошла от него, пламя свечей беспокойно затанцевало. Огонь рисовать было сложнее, чем море, вспомнил он. Тяжко ему далось передать на бумагу оттенки пламени церковных свечей. Точнее одной свечи в руках мертвой Лидии.

Это был не менее памятный день, когда Сашей завладел воистину страшный гнев. Если первое изображение Лидии было вдохновлено щемящей нежностью и гладью морской воды, то второе стало порождением гневной огненной гиены у него внутри.

Павел

перерезал вены. Ради чего, а вернее кого он это сделал? Ради распутной девки! А как она ему, Саше, сказала? Якобы это они виноваты в смерти Павла, и теперь она не может перебороть себя, укоряющий призрак Павла вечно будет стоять между ними. Подлая гадина! Ей всегда было наплевать на Павла. Наплевать на всех кроме себя любимой! Память о Павле не мешает ей путаться с Евгением Левиным, Вадиковым тестем. Он, дескать, разведётся со своей женой и женится на ней, он обещал. Ни черта он не разведётся, надо быть полоумной дурой, чтоб этого не понимать!

Ну, Лидия-то понимала, она умная девочка, которая никогда не строит иллюзий. Просто ее вполне устраивает роль содержанки. Дрянь! Саша до смерти не забудет, как она сказала, что ему не сравниться с Евгением Левиным, он-то в отличии от Саши не воображает себя непризнанным гением и умеет делать деньги.

Сашу приходил в бешенство, когда осознавал, что Лидия все ещё нужна ему как воздух, и стоит ей поманить пальцем, как он побежит словно дрессированный щенок. Какого черта он заделался рабом падшей женщины? Отчего ему, как человеку творческому и возвышенному, не преклоняться перед достойной девушкой, непорочной как малое дитя? Неужели всему виной красота, от которой Саша так зависим?

Лидия сказала ещё, что художник из него так себе, а портрет, что он нарисовал весьма посредственный. Что ж, она хочет войны? Прекрасно. Саша ни в чем не может отказать своей королеве. Сейчас он нарисует другой портрет, что называется, анти-посредственный.

Он вспомнил остервенение, с которым замазывал море, камни и песок дикого пляжа на своей картине, оставляя только Лидию. Не иначе его кистью водил сам дьявол. Он творил воистину страшный сюжет, превращая ясные глаза Лидии в навек закрытые веки. Волосы, что развевались гордо и свободно, он, заточив в свадебную фату, она смотрелась как клетка или тюрьма. Лёгкое белое платье он приукрасил в свадебное. Обнаженный дикий пляж с бескрайним морем стал гробом, тяжёлым от цветов и декораций. В белые руки Лидии он положил одинокую скорбно горящую свечу.

– Погляди же на своё бессмертие, – Саша торжествовал. – Именно этого ты и заслуживаешь. Ты мертвая невеста Павла, раз он умер бесславно и бесследно, отчего же тебе нужно оставаться жить, даже хоть и на моей картине?

– Господи! – Лидия была в ужасе, увидев себя в гробу, ее объял суеверный страх. – Ты…ты тронулся умом. Ты ненормальный. Ты.... О, Господи! Немедленно сожги эту картину, я приказываю тебе.

– С ума сошла? – Саша и в самом деле расхохотался как

безумный. – Это моя лучшая картина, лебединая песня, если хочешь. Теперь нам с тобой можно умереть. По-моему, это шедевр.

– Господи! – Только и смогла произнести Лидия.

Она и впрямь сделалась бледна как покойница. Она пятилась назад, отступая от страшной картины, пока стена не преградила ей путь.

– Ну, что такое, любовь моя? – Саша улыбался жестоко, новое чувство власти пьянило его, ему удалось приструнить эту женщину. Это оказалось так просто.

– Ты сумасшедший, – опять произнесла Лидия тихо, почти одними губами. – Господи! Это ж надо… Боже мой…

Она закрыла лицо руками.

Саша улыбался. Он чувствовал себя отомщенным за свою отвергнутую любовь. Он чувствовал, что отомстил и за Павла. Эта женщина ни во что ни ставила их обоих, одного довела до гроба, а второго до безумия. А ведь он, Саша, ее действительно любил. Он не считал, что предаёт Павла. Это именно Лидия предала Павла забавы ради и Сашу вслед за ним.

Теперь он, будучи сам обманутым этой бессердечной женщиной, понимал какое зло причинил брату. Жаль, что он уже никогда не сможет сказать Павлу, как ему жаль.

Лидия дала Саше звонкую пощёчину.

– Ты помешанный ублюдок, – бросила она ему в лицо. – Лучше бы ты перерезал себе вены вместо Павла, он был во всем лучше тебя. Я никогда ни капли тебя не любила, более того – презирала и смеялась над тобой. Как художник ты также бездарность. Ты нарисовал единственную приемлемую картину и ту испоганил, превратив в бред сумасшедшего. Тебе необходимо лечиться в дурке. Это наша последняя встреча, не воображай, что ты мне нужен.

Она круто развернулась, чтобы уйти, но Саша схватил ее за плечи и изо всех сил потряс.

– Отпусти, – испуганно-умоляюще прошептала Лидия.

Он подчинился, так непривычно было слышать нотки мольбы в голосе Лидии. Саша ощутил отвращение к этому прекрасному лицу, ему захотелось ее ударить так, чтоб четкая линия рта смазалась и потеряла видимые границы. Он испугался своих мыслей и желаний. Он испугался портрета, который переделывал с таким остервенением. Он испугался самой Лидии.

Саша смотрел на лицо Лидии, и оно расплывалось перед ним. Она уже не была женщиной, которую он любил, не была человеком из плоти и крови, она была его страхом, бесплотным духом, посещающим по ночам детей и впечатлительных взрослых. Он опять поверил, что перед ним стояла русалка – нечисть, богомерзкая тварь, сеющая безумие и гибель. Она была тем, что нужно уничтожить раз и навсегда.

Очередь на исповедь заканчивалась, Саше нужно идти. Иконы смотрели на него строго и угрюмо.