Сивилла
Шрифт:
— Мы недолго будем ходить обрученными, — сказал он. — Мы сразу поженимся. Ты поедешь со мной в Боготу к моим детям. Потом мы вернемся в Штаты вместе с нашей семьей. Ты довольна?
Разрываемая противоречивыми чувствами, Сивилла молчала. Этих детей она хотела, кажется, даже больше, чем самого Рамона. Если бы она стала их матерью, она была бы добра к ним, ограждала бы их от всего того, что довелось испытать ей. Все, что еще недавно казалось совершенно недостижимым, оказалось доступным, как это кольцо, которое
— Ты ничего не говоришь, — встревоженно заметил он. — Почему ты молчишь?
Некоторое время был слышен только стук копыт.
— Мы ненадолго задержимся в Боготе, — объяснил Рамон. — Ты не успеешь почувствовать тоску по родине.
Какую тоску по родине? Она была готова отправляться прямо сейчас. Ей хотелось выйти замуж за Рамона, помогать ему растить детей.
— Мне нужен ответ прямо сейчас. У нас очень мало времени, cara, — умоляюще проговорил Рамон. — Дети не могут ждать. Им нужна мать.
Конфликтующие эмоции все еще не позволяли Сивилле хоть что-то ответить. Рамону она казалась серьезной, погруженной в раздумья. Она приоткрыла рот, словно желая что-то сказать, и вновь стиснула губы.
— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил Рамон.
Сивилла начала дрожать. Она боялась решительно менять свою судьбу.
— Ты должна ответить «да», — настаивал Рамон. — Это «да» я вижу в твоих глазах уже много недель.
Наконец Сивилла произнесла тихим, срывающимся голосом:
— Я люблю тебя, Рамон. Я хочу выйти за тебя замуж и помогать растить твоих детей. Но я не могу.
Сбитый с толку, он воскликнул:
— Почему? Кто может помешать нам?
Сивилла молчала. Она не могла сказать ему, что, хотя не существовало мужа или любовника, который встал бы на их пути к счастью, им могли помешать другие люди. Рамон высмеял бы ее, если бы она призналась ему в том, что у нее расщепление личности. Он был таким же, как весь остальной не понимающий ее мир. Можно рассказывать людям о любых других болезнях, даже о других душевных болезнях, но эту она должна таить от всех, кроме нескольких человек.
— Твой ответ, cara?
— Дай мне время, Рамон, — попросила Сивилла.
— У нас нет времени, Сивилла. Это нужно сделать сейчас. Детям нужна мать. Я хочу, чтобы матерью им стала женщина, которую я люблю.
«Время, — с отчаянием подумала Сивилла. — Время всегда наносило мне предательские удары». Вслух же она спросила:
— Но почему мы не можем подождать?
— Неужели ты не понимаешь? Мне не присудят детей, если у меня не будет жены. И я не могу привезти их сюда жить, если у меня не будет жены-американки.
Содержание сказанного Рамоном стало вдруг пугающе ясным. Ему нужна была мать для детей, но она должна быть американкой без комплексов. Кто будет воспитывать этих детей? Не одна Сивилла, а Пегги,
— Это нужно сделать сейчас, — выпалил Рамон.
Эти «другие» находили внутри ее свое место. Она выздоравливала. Однако, несмотря на то что она достигла порога, она еще не переступила его. Подарок в виде отрезка времени мог бы спасти эту любовь, но Рамон ставил ей ультиматум: сейчас или никогда.
— Выходи за меня замуж. Ты можешь остаться здесь. Я съезжу и привезу детей, — предложил Рамон.
— Рамон, это бесполезно, — в отчаянии ответила Сивилла. — Я просто не могу выйти за тебя.
— Почему, бога ради? — воскликнул он.
— Я не могу, — повторила Сивилла.
Отвернувшись, она стала смотреть в окно, борясь с чувством отчаяния. Потом она сняла кольцо, положила его в коробочку и вернула ее Рамону.
— Загадочная женщина, — сердито бросил Рамон. — Расскажи мне о причине этой таинственности, иначе я уйду. Ты никогда меня больше не увидишь. — Его гневный тон тут же сменился нежным. — Если речь идет о чем-то серьезном, о чем-то тяжелом, ты можешь рассказать мне. Я люблю тебя, Сивилла. Я выслушаю тебя.
Прежняя установка «не смей рассказывать» вновь давила на Сивиллу. Но даже не решаясь рассказать, она не бежала от правды о себе, как это бывало в прошлом. Для Рамона она действительно была загадочной женщиной, однако все эти годы анализа привели к тому, что она перестала быть загадкой для себя. Ее подсознание было открыто, прозрачно для нее, в то время как для большинства людей оно оставалось тайной за семью печатями. Ее подсознание было раскрыто для нее так, как, пожалуй, не было раскрыто ни для кого.
— Я выслушаю тебя, — настаивал Рамон.
Он так жаждал сблизиться с ней, но не был способен понять, с чем пытается сблизиться. На самом деле Рамон не смог проникнуть за тяжелую завесу одиночества, разделяющую ее и окружающий мир (хотя какое-то время Сивилле казалось, что смог). Эта завеса осталась.
Коляска остановилась. Когда Рамон помогал Сивилле выйти, она задрожала в его объятиях.
Поездка на такси прошла в молчании.
Потом Сивилла и Рамон стояли у входа в ее дом.
— Ты не передумала? — спросил он. На его лицо легла тень печали.
— Если бы я могла… — ответила Сивилла.
«Как мне вынести это? — взмолилась она про себя. — В прошлом я не умела переживать кризисы, позволяла другим действовать за меня. Но теперь я стала другой. Теперь я способна сама справляться со своими проблемами. Кроме того, я способна видеть различие между романтическими мечтами и реальностью. Рамон любит меня, но ставит определенные условия. Я люблю его и хочу этих детей. Однако он превращает время в моего старого коварного врага».