Сивилла
Шрифт:
— Нет, — тихо ответила Сивилла. — Рамон — практичный человек. Он не будет дожидаться какую-то невротичку.
Выходя из кабинета доктора, Сивилла почувствовала полное одиночество. В песнях, подумала она, люди куда-то стремятся, кого-то любят, живут, танцуют, маршируют. Сивилла была оторвана от того, что любила.
Она не надеялась полюбить вновь. Однако в ее поражении был и элемент триумфа. В старые времена кризис, подобный этому, заставил бы Сивиллу диссоциироваться. Теперь же она не только осталась собой, но продолжала ощущать все большую устойчивость. Более того, переживания по поводу Рамона были настолько же реальными, насколько ирреальными были переживания прошлого. Хотя печаль терзала
— Старая лоза, мертвая лоза, шипы и колючки, — говорила загипнотизированная Марсия в январе 1965 года. — Я боюсь жизни и этого мира. Боюсь входить в него. Боюсь быть отвергнутой, отторгнутой, отброшенной.
Это был естественный страх восстановления.
— Я вижу себя здоровым человеком среди здоровых людей, — заявила Ванесса. — Жизнь создана для того, чтобы жить, и я слишком долго дожидалась этого.
— По-моему, — признался Майк во время того же сеанса, — Сивилла заслуживает гораздо большего, чем ей кажется, и уж точно большего, чем казалось нам с Сидом. Люди ее любят — и Флора, и мать Флоры, и, конечно, госпожа доктор и Рамон.
— Возможно, — добавил Сид, — Сивилла сумеет делать вещи, которые хотим делать мы с Майком, но нам не позволяют. Возможно, нет ничего необычного в том, чтобы женщина строила перегородки. Может быть, она и сумеет стать такой женщиной, какой хочет, и сделать карьеру. Со способностями Майка и с моими, с нашим энтузиазмом она наверняка сможет. В общем, мы с Майком не против того, что она собирается делать. Нам нравится новая Сивилла.
Новая Сивилла? «Кто я?» — спрашивала она себя. «Кто она?» — задавала себе тот же вопрос доктор Уилбур. По тому что, хотя Сивилла еще не превратилась в цельную личность, она перестала быть всего лишь бодрствующим «я».
Единственным из Дорсеттов, кто являлся в этот период на сеансы, была новая Сивилла. Если доктор Уилбур хотела связаться с кем-нибудь из других «я», то она могла сделать это только с помощью гипноза.
Вскоре после того, как Мэри вышла из своего иглу, она объединилась с Сивиллой Энн. Ванесса, которая всегда была ближе к Сивилле, чем большинство других «я», продвинулась дальше в том же направлении. Страстное осуждение лицемерия Ванессой повлияло на обостренное восприятие Сивиллой этого явления как в прошлом, так и в настоящем, сформировав у бодрствующего «я» новые воззрения. Марсия, ранее представлявшая собой типичный страх пациентки перед выздоровлением, выздоровела, воссоединившись с Сивиллой. Воссоединение это произошло после того, как Марсия осознала, что желала смерти своей матери.
Пегги не появлялась, даже когда ее вызывали. Пегги Лу и Пегги Энн еще раньше консолидировались в одну Пегги; теперь процесс консолидации продвинулся дальше. Эти хранительницы неинтегрированного прошлого с его воспоминаниями, проникнутыми гневом и страхом, соединились с Сивиллой. Нарисовав портрет, которым восхищался Рамон, — свою самую последнюю работу, — Пегги прекратила существование в качестве самостоятельного явления. Однако ее уверенность была очень заметна в облике новой Сивиллы.
В то же время эта вновь возникающая Сивилла весьма отличалась от того образа, который рисовала себе когда-то доктор Уилбур. Поскольку Вики обладала всей суммой воспоминаний и носила в себе больше черт исходной Сивиллы, чем Сивилла бодрствующая, доктор полагала поначалу, что неплохо будет избавиться от всех остальных «я», включая бодрствующую Сивиллу, и выстроить единое «я» на основе Вики. Однако выяснилось, что Вики, подобно остальным «я», существовала с определенной целью — чтобы скрывать те чувства, которые
Таким образом, задача состояла в том, чтобы сохранить бодрствующее «я» и вернуть ему все воспоминания, эмоции, знания и стереотипы поведения, присущие другим «я», то есть восстановить врожденные способности исходного ребенка. Необходимо было также вернуть бодрствующему «я» переживания той трети жизни Сивиллы, которую прожили за нее другие «я». В этой области доктор Уилбур была первооткрывателем.
Доктор знала, что все «я» сблизились с Сивиллой. Менялась Сивилла — менялись и остальные «я». Поначалу существовало два уровня отрицания матери Сивиллы. Сивилла признавала Хэтти Дорсетт своей матерью, но отрицала ненависть к ней. Другие «я» отрицали, что ненавистная им женщина была их матерью. После того как Сивилла в момент духовного очищения в автомобиле признала свою ненависть, другие «я» согласились смириться с Хэтти и назвать ее «нашей матерью». Даже Вики, родители которой так и не приехали за ней из Франции, была вынуждена наконец признать: «Мать Сивиллы является и моей матерью».
Сивилла стала перенимать стереотипы поведения других «я». Например, Сивилла начала рисовать в черно-белых тонах, что прежде было исключительной привилегией Пегги Лу. Вообще, взаимное наложение стилей живописи стало отмечаться у всех «я». С другой стороны, хотя Пегги вернула Сивилле таблицу умножения, которую выучила в пятом классе у мисс Хендерсон, Сивилла до сих пор не вполне уверенно применяла ее.
В мае — июне 1965 года использование гипноза еще более сузилось, ограничиваясь теперь практически лишь общением с теми «я», до которых было не добраться иным путем. Дни диссоциации Сивиллы и спонтанного появления вторичных «я», похоже, ушли безвозвратно.
Сидя в своей квартире, Сивилла заполняла анкету для агентства по найму учителей, где она зарегистрировалась, надеясь получить какую-нибудь работу за пределами Нью-Йорка. Она чувствовала, что может справиться с собой без помощи доктора Уилбур, и стремилась доказать свою независимость. Сивилла стучала по клавишам пишущей машинки, и вдруг ее пальцы стали неметь. Испугавшись, она попыталась дозвониться до доктора Уилбур, но безуспешно. Тогда она позвонила Флоре. К тому времени, как Флора сняла трубку, Сивилла почувствовала, что у нее онемело все тело.
— Мне очень плохо! — закричала она в трубку. — Если со мной что-нибудь случится, продай альбом с марками и позаботься, чтобы доктор Уилбур получила гонорар за анализ.
Сивилла пыталась сказать что-то еще, но выронила трубку. Ее руки и ноги начали непроизвольно двигаться. Рванувшись вперед, она ударилась о стену, пролетела через всю комнату и даже коснулась потолка. Потом она со всего размаху грохнулась на пол.
Там Флора и нашла ее — в ужасном виде, всю в синяках и царапинах. Обретя наконец способность говорить, Сивилла победоносно заявила:
— Я за всем этим наблюдала. Я сознавала все происходящее до мельчайших подробностей.
Поднявшись на ноги, Сивилла стала выглядеть выше, чем обычно. Чей-то голос, более молодой, чем у Сивиллы, легкий, живой и веселый, произнес:
— Я — та девушка, которой хотела бы быть Сивилла. У меня светлые волосы и все время хорошее настроение.
Потом она исчезла, и вновь появилась Сивилла.
— Должно быть, я опять отключилась, — сказала она. — До сих пор? Как это может быть?
Флора сразу поняла, что появившаяся на миг блондинка не принадлежит к числу тех пятнадцати «я», с которыми она уже встречалась. Новое «я» на той стадии анализа, когда Сивилла уже почти интегрировалась? Но прежде всего следовало, конечно, уложить Сивиллу в постель, поставить на ушибы холодные компрессы и связаться с доктором Уилбур. А потом?