Сивилла

Шрайбер Флора Рита

Когда Сивилла вернула письмо Рамону, он заметил:

— Ты любишь детей.

— Как и положено школьной учительнице, — помедлив, сказала Сивилла. — Хотя прошло много лет с тех пор, как я преподавала. Понимаешь, я слишком глубоко увязла со своим собственным образованием.

Ей стало не по себе от того, что она позволила щупальцам из прошлого протянуться в настоящее.

— Тебе следовало выйти замуж, — сказал Рамон. — Из тебя получилась бы чудесная мать.

В комнате повисла тишина. Мысли Сивиллы наполнились воспоминаниями о ее детских

взглядах на материнство. Она снова слышала, как говорит себе: «Когда я вырасту, у меня будет много детей. Они смогут играть друг с другом. Я буду с ними доброй. Я позволю им делать все, что они захотят. И я не буду бить их, не буду привязывать, не буду совать их в зерно. Я не буду…»

Она вспомнила, как изображала из себя мать, как заботилась о пятидесяти с лишним куклах — не считая кукол бумажных. Потом она вдруг осознала, что во время своих игр в дочки-матери никогда не представляла себя вынашивающей или рожающей ребенка. «Готовая к употреблению» семья Рамона вписывалась в рамки ее детских фантазий.

Подавая кофе, Сивилла подумала: «Я могла бы полюбить этих детей, я, у которой, видимо, никогда не будет собственных».

— В тебе все еще можно разглядеть маленькую девочку, — заметил Рамон.

Да, подумала Сивилла, эта маленькая девочка, точнее, эти маленькие девочки оставались здесь, хотя их время давно прошло.

Разговор обратился к книгам, музыке и религии.

— В свое время у меня был весьма странный набор религиозных представлений, — призналась Сивилла. — Теперь с этим покончено.

Про себя она подумала: как хорошо, что эта Нэнси с ее ярыми антикатолическими настроениями исчезла. Нэнси никогда не смирилась бы с католиком Рамоном и не позволила бы подружиться с ним. Теперь разница в убеждениях не отделяет Сивиллу от Рамона.

Рамон включил радио, чтобы послушать новости с рынка ценных бумаг. Диктор рассказывал что-то о показаниях психиатра по делу об убийстве.

— Complejos Аmericanos, — раздраженно бросил Рамон. — Люди, у которых есть реальные проблемы, не нуждаются в том, что вы называете психиатрией. Латиноамериканцы и европейцы не увлекаются этой глупой роскошью психиатрии, как делаете вы, американцы.

Молчание.

— Ты на что-то сердишься, cara? Я чем-то обидел тебя?

— О нет, Рамон.

Она взглянула на его темные волосы, на сверкающие глаза. Complejos Аmericanos. Американские комплексы? Как мало он понимает в этом! Ему никогда не понять переживания, которые осложняли ее существование.

Сивилла встала из-за стола и склонилась к камину.

— Октябрьские дни бывают холодными, — сказала она, разжигая огонь.

— Позволь помочь тебе, cara, — предложил он, вставая на колени рядом с ней.

Она думала: «Я хочу заниматься с ним любовью. Хочу иметь от него ребенка. Если бы только я могла! Но я боюсь. Восемь недель моих страхов заставили бояться и его. Мы обнимались и целовались, но это все. Я хочу большего, и я должна получить большее».

Откликаясь на ее невысказанные желания,

Рамон стал ласкать ее. Она прижалась головой к его груди. Он крепко обнял ее и сказал:

— Я измерял, когда у меня была эрекция. Семнадцать сантиметров. Неплохо?

Сивилла нервно улыбнулась и вспомнила, что привыкла думать, будто любовь ранит. Что когда люди любят тебя, они бьют тебя и запихивают в тебя фонарики и бутылочки. Она тут же отбросила эти мысли как относящиеся к эре, когда она еще не могла найти примирения с прошлым.

— Cara, я хочу тебя, — страстно пробормотал Рамон.

— Нет, Рамон, — ответила она, все еще содрогаясь от желания, и высвободилась из его объятий.

Он вновь притянул ее к себе и начал торопливо расстегивать молнию на платье. Сивилла покачала головой, застегнула молнию и перебралась на диван.

— Я люблю тебя, Сивилла, — сказал он.

— Я тоже люблю тебя, Рамон. И потому я говорю «нет».

— Но я не понимаю, — запротестовал он.

— Я знаю, что ты не понимаешь, — ответила она. — Я боюсь.

— Боишься меня, Сивилла? — удивленно спросил он. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя. Но у меня есть основания бояться.

Рамон взглянул на нее одновременно с недоумением и нежностью. Стремясь достичь своей цели, он в то же время был готов защитить Сивиллу от ее страхов. Он тихо сказал:

— Возможно, сегодня неподходящее время.

Он надел пальто и подошел к двери.

— Завтра вечером, — сказал он. — Опера. Я позвоню тебе в шесть. Сначала мы пообедаем где-нибудь, где еще не были.

Он поцеловал кончики ее пальцев и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Сивилла подумала: что, если он больше не вернется? А что, если он вернется?

В следующее воскресенье Сивилла и Рамон прогуливались по Центральному парку. Камень, мимо которого они проходили, напоминал Сивилле о ее устойчивости. Голые ветви деревьев напоминали ей о сброшенной шелухе. Сказать, сколько из ее «я» успели слиться вместе, было так же трудно, как сосчитать шуршавшие под ногами листья.

— Ты тихая сегодня, mi amor [13] , — заметил Рамон.

— Я размышляла об опавших листьях и о неколебимости этого камня, — ответила она.

13

Любовь моя (исп.).

— Моя малышка поэтична, — заметил он.

— В детстве я писала стихи, — призналась Сивилла.

Рамон предложил покататься в коляске, запряженной лошадьми.

— В конце концов, — пошутил он, — я гость в вашей стране.

Когда они тронулись с места, Рамон достал из кармана небольшую коробочку, завернутую в белую бумагу и обвязанную голубой ленточкой.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он, раскрыв коробочку.

У Сивиллы захватило дух, когда он достал из коробочки кольцо с бриллиантом и рубином и надел ей на палец.