Синдром синей бороды

Витич Райдо

— По-моему ты смущаешься, — заявил Греков, и, завладев рукой девушки, поцеловал. — Чаровница.

— Ничуть не смущаюсь, — парировала Маша, с нескрываемым восхищением разглядывая мужчину.

— У тебя есть парень? — спросил Вадим, разглядывая алые щеки племянницы.

— Да. Но он так себе, — поморщилась девушка.

— А в чем `так себе'? Расскажи, мне наука будет. Может я тоже из этой серии?

— Да, что вы, Вадим. Ничего подобного. Вы очень обаятельны, умны….словом, настоящий мужчина. А Славка еще ребенок, глупый рохля, нудный, безвкусный. Поговорить даже не о

чем.

— Зачем же тогда встречаешься с ним?

— Вынуждает. Жалко мне его. То в трубку чуть не плачет, то часами под окнами стоит.

`Знакомая картина', - подумал Вадим и отвел взгляд, чтоб девушка не заметила его холод:

— Ты в поликлинику собиралась? Поехали?

У подъезда их ждал рыжий лопоухий парень с плаксиво-несчастным выражением лица.

— Слава? — скривилась Маша, словно лимон съела, и покосилась на Вадима: спасайте. Но то и не подумал, кивнул парню в знак приветствия и пошел к стоянке:

— Не буду мешать. Вы пообщайтесь пока, я за машиной.

— Кто это, Маша? — услышал, и поспешил отойти подальше, но, увидев Лику, бредущую навстречу, притормозил:

— Здравствуй.

Та остановилась напротив, заглядывая ему в глаза, и кивнула:

— Здравствуйте Вадим.

И вроде сказать больше нечего, а вроде и не нужно. Глаза в глаза — и слов не надо. Так и молчали, минуту, другую. Первой отвела взгляд Лика, покосилась на Машу и уловила ревность в ее глазах. Рыжий парень в чем-то уверял ее, а она и не смотрела на него, косилась на Грекова, на домработницу.

— Вы вскружили голову девушке, — тихо заметила Лика. Вадим молчал. — Не жалко вам ее?

— Удивишься — нет, — разжал губы.

Она не удивилась, скорей огорчилась:

— Зачем вы так с ней?

— Влюблен.

— Не правда.

— Почему? Она красивая девушка, я еще не старый мужчина…

— Вы ее дядя.

— Любви родственные узы не помеха.

— Любви — да, но в вашем случае о ней и речи нет.

— Вот как? — заинтересовался Вадим. — Значит тебе не важно, что мы родственники, важно, что нет любви? И почему решила, что ее нет? Может наоборот, я влюблен, страстно, безумно.

— Вы себя обманываете или меня? Машу? Не надо Вадим, оставьте ее, она слишком чувствительна, слишком ранима…

— Как ее мама?

— Нет. Вероника Львовна очень сильный человек, способный на…

— Подлость.

Лика растерялась: Вадим прав — Грекова способна на низость, но кто может ее судить?

— Мы все не святые. Вероника Львовна не исключение, но она не подлая, а запутавшаяся. Маша же и вовсе, невинная девочка.

— Вы ангел-хранитель семьи Грековых? С какой радости?

— Долг любого человека помогать ближнему.

— Даже если он подлец?

— Даже сели он подлец. Вы же, не он.

Вадим невесело усмехнулся: святая наивность!

— Вы интересная девушка Лика… С удовольствием побеседую с вами, но позже, сейчас нам с Машей нужно ехать, — заметил, услышав стук каблучков за спиной.

— Привет, — сухо бросила Маша домработнице, даже не взглянув на нее, и подхватив Вадима под руку, лучезарно улыбнулась ему в лицо. — Поехали?

— Вероника

Львовна, как вы относитесь к ухаживанию брата вашего мужа к вашей дочери? — спросила Лика, поборов смущение. Хозяйка оторвалась от составления очередного списка и удивленно выгнула бровь, одарив ее взглядом, точь в точь как у доктора, который не может поставить точный диагноз.

— Первое: с чего ты решила, что Вадим ухаживает за Машей? Второе: какое тебе до того дело?

— Мне кажется…

— Сто раз говорила тебе: оставь свое `кажется' при себе! Мне нет дела до тех фантазий, что бродят в твоей голове. Не забывай, пожалуйста, что ты домработница, а не член семьи.

Лика вздохнула, признавая правоту женщины. И хоть могла возразить на правах пусть не члена семьи, но добропорядочной христианки, не стала. Знала — бесполезно. Хозяйка лишь разозлится сильней, но все равно не послушает. Девушка прекрасно понимала, что она для Грековой — навязанная мужем прислуга, ненормальная, которую она терпит по доброте душевной и из уважения к Егору Аркадьевичу, не более. Но терпение Грековой не безгранично, как и влияние мужа. Возьмет да погонит надоедливую дурочку.

Устроиться же на другую работу Лике будет трудно, почти невозможно. Пыталась она уже, не раз. Месяц максимум и её просили оставить место в добровольно-принудительном порядке. А здесь она уже два года. Привыкла к Грековым и они к её приступам слезотечения. Вероника Львовна даже к знакомому психологу устроила, бесплатно. Вот и получается — хозяйка к девушке с добром, а она в благодарность молчи? Но как же молчать, если Вадим Маше угрожает? Окрутит девушку и главное не от любви, а от скуки или еще чего хуже. Есть в нем что-то настораживающее: лед на дне зрачков, дичинка во взгляде. Такой и сам не рад, что творит, а все равно — делает. Беда, одно слово. И Маше, и родителям, да и самому Вадиму потом худо будет. Не злой ведь он, не подлый, а скорей дурной от мути, что годами накопленная, в его душе лежит, Видать покрутила его жизнь, поломала.

`Господи, жалко-то его как! А Грековых?! И что мне-то делать? — сморщилась Лика, пытаясь удержать слезы.

— Ну, ну, перестань, — приказала Вероника Львовна увидев её мокрое лицо. Салфетку кинула. — Неврастеничка, право. Слова сказать нельзя тут же в слезы! Ты как жить-то собираешься, если по поводу и без повода в рев?

— Страшно мне за вас, — всхлипнула.

— И мне, — хмыкнула та, с презрением оглядев заплаканную физиономию домработницы. Хлопнула еще одну салфетку на стол, список пододвинула. — Бери, и приступай к работе.

`Вот и весь разговор', - вздохнула Лика: `Один выход остался — с гостем поговорить'.

Да беда в том, что рядом с Вадимом у неё одно желание возникает: прижаться к нему и забрать себе хоть частичку мучающей его боли, растопить лед печали, развести муть на сердце, отогреть теплом, и показать кусочек неба с пушистым облаком, сквозь которое пробивается лучик солнца. Смотри Вадим, смотри! Солнце!…

`Нелепая мысль, глупое желание, но на то мы и люди, чтоб мечтать и верить, что наши мечты когда-нибудь сбудутся'.