Сильверсмит
Шрифт:
— Постарайся не двигаться…
Я заставила его замолчать ледяным, яростным взглядом. Ноздри дрогнули, губы скривились, и я увидела, как он вздрогнул. Честно говоря, я и сама себя испугалась. Испугалась пламени, разъедающего изнутри, такого дикого, что мне стало все равно, что обо мне подумают.
— Молохай разрезал меня клинком.
— Да, — выдохнул Даймонд и опустился на стул рядом с кроватью. — Да, он это сделал.
— Он вырвал у меня сердце.
Даймонд кивнул.
— А потом швырнул меня с ебаной скалы.
Он неловко поерзал
— Мое сердце бьется, Даймонд.
— Виридиан, — произнес он, указывая на меня. — Бог исцеления… и возрождения.
Я усмехнулась низко, с неверием, и покачала головой.
— Это правда, Ари, — возразил он.
— Я была мертва, Даймонд, — слова сорвались, острые, как щепки. Горло сжалось при воспоминании об Оливере. — Как я могла создать себе новое сердце, если была мертва?
— Он сказал, что молился Сельварену. Древним языком, — Даймонд наклонился вперед, сцепив руки. — Он видел все сам. Твоя кровь растеклась по земле, она вкусила тебя, узнала, и тогда ты вдохнула, будто сама кровь приказала тебе жить.
— Он, — произнесла я холодно.
Но я знала, о ком речь. Узнала бы этот низкий, гулкий голос даже в другой жизни.
Он был здесь.
За этой дверью.
Сын Молохая.
Мясник Нириды.
Осколки сна, из которого я только что вырвалась, медленно вернулись один за другим. Я сидела, неподвижная, и проживала все заново.
Оливер. Его слова. Его… покой.
Тот мужчина со шрамом на лице… Он был добрый…
Меня передернуло. Я оттолкнула эту невозможную мысль, как что-то липкое и опасное.
— Ты знал все это время? — спросила я, глядя прямо на Даймонда. — Про… Смита.
Сказать его имя… имя человека, с которым я когда-то делила дыхание, было бы предательством. Предательством Оливера.
Брови Даймонда сошлись на переносице, взгляд упал на васильковое покрывало.
— Я его двоюродный брат, Ари.
— Он сын Молохая.
— Я его кузен со стороны матери, — подчеркнул он, подняв бровь. — Да, мы из одной семьи. И у него есть объяснение.
— Объяснение? — повторила я с ужасом. — Он убил Оливера и Филиппа. Пятилетнего мальчика, Даймонд! — голос сорвался. — Он убил родителей Элиаса Уинтерсона и его маленькую сестренку. Он убивал снова и снова… моих людей! — сердце гулко стучало в груди, больно. — Если ты знал… значит, знали и остальные? — прошептала я. — Кто из моих друзей знал, что он Мясник?
— Он рассказал все Джемме, перед тем как вы покинули Товик. Остальные — Каз, Финн, Эзра — не знают.
Джемма знала. Не я — она. И позволила мне уйти с ним.
— Он не причинит тебе вреда, — произнес Даймонд.
Меня пронзило воспоминание. Как же чудовищно неправа она была.
— Ты мог сказать мне правду, — прошипела я, глядя на свои пальцы, вцепившиеся в васильковое одеяло.
— Это была не моя правда, — ответил он спокойно, взял со столика стакан воды и сделал глоток. Я наблюдала за ним, пораженная
Он стоял там.
Мой предатель.
Мое разбитое сердце.
Тени под глазами выдавали бессонные ночи. Он был одет во все черное, волосы свободно спадали на плечи, растрепанные, как после бури. Он все еще казался огромным — весь воздух в комнате подчинялся ему, но в осанке теперь не было ни силы, ни уверенности, ни надежды. Только усталость. Только поражение.
— Пять минут еще не прошли, — буркнул Даймонд, закатив глаза, и поднялся. — Я буду снаружи, — на мгновение задержался в дверях, бросив мне извиняющийся взгляд, и вышел.
Гэвин выглядел разбитым, но то, как он смотрел на меня — с теплом, любовью и болью — все равно сжало мое новое, возрожденное сердце. Этот взгляд ранил сильнее, чем лезвие Молохая.
Доверие. Любовь. Прощение.
Три вещи, которые я поклялась никогда ему не возвращать.
Но стоило его глазам встретиться с моими, как клятва начала трескаться по швам.
Я отчаянно, беспомощно, до судорог ненавидела его за это.
Я ненавижу его, повторила я про себя. Я должна ненавидеть его.
Я выбрала злость. Настоящую, чистую, безудержную. Потому что это было легче. Потому что это было единственное чувство, громче хаоса, терзающего изнутри.
— Убирайся, — выдохнула я.
Он не двинулся.
Я дрожала под его пронзительным, знающим взглядом. Он знал обо мне все. То, что должен был узнать лишь тот, кому я открылась сама. Мед и зеленый чай. Мое второе имя. Что мама любила синих соек. Мой день рождения.
Потому что я знаю все о тебе.
— Вон… к черту… вон! — закричала я. И сразу пожалела об этом.
Острая боль пронзила грудь и живот, взорвавшись внутри, как молния. Воздуха не хватало, глаза заслезились.
— Пожалуйста, — он мгновенно оказался рядом. — Не делай этого. Твои силы спасли тебя, но едва-едва. Впереди долгий путь к исцелению. Ради себя, ради всего… попробуй успокоиться.
— Успокоиться? — прохрипела я, стискивая зубы. — Успокоиться, блядь?!
Кожа на его лице, шее, руках залилась жаром. Он поднял ладони, как будто сдаваясь.
— Я знаю, что не имею права так говорить.
— Оставь. Меня. В покое. Уйди! — я сорвалась на рыдания, голос ломался. — Я не хочу больше тебя видеть! Уходи!
Моя просьба утонула в жалком всхлипе.
— Нет, — прошептал он. Его лицо исказила боль, будто каждая моя слеза прожигала ему кожу. — Не раньше, чем ты дашь мне шанс все объяснить. Спроси что угодно, я скажу правду.
— Уже слишком поздно, — выдавила я сипло, почти беззвучно.
Он резко схватил мой клинок с комода, и прежде чем я успела закричать или подготовиться к нападению, разжал мою руку, вложил его в ладонь и опустился на одно колено рядом с кроватью.