Сильверсмит

Кларен Л. Дж.

— Прости, Олли, — я повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. Его кожа была мягче, чем я помнила — как шелк, ни одного пятнышка, только родинка на лбу. Все в нем стало будто светлее. — Что с тобой случилось… ты, должно быть, так боялся…

— Я не боялся, — Оливер поднял голову, снова улыбнулся и показал мягкую лошадку. — Он был добрый. Сказал, что папа спит, дал мне сока и эту лошадку, чтобы я тоже поспал, — он поднялся и крепко прижал игрушку к груди. — Тут лучше. Я не болею, не мерзну, не голоден. И папа больше не грустит.

— Где… — я осмотрелась

и сглотнула. — Где папа?

Оливер кивнул в сторону дома.

— Внутри.

— Я могу с ним поговорить? — я не знала, было ли о чем говорить нам с Филиппом, но чувствовала, что должна извиниться. И должна услышать правду. Не историю Симеона. Не Гэвина. А ту, что была настоящей.

Оливер покачал головой.

— Ты не можешь войти.

— Почему?

— Потому что тебе нельзя здесь оставаться, — он встал и указал на деревья в ту сторону, куда мы с друзьями пошли в тот день, что, казалось, был вечность тому назад. — Тебе надо вернуться, — он взял меня за пальцы и потянул. — Вставай.

— Не знаю, хочу ли, — прошептала я.

— Почему нет?

Желчь подступила к горлу.

— Потому что все только и делают, что лгут мне.

— Ага, — Оливер вздохнул. — Я помню, как тебя привезли домой. Мама сказала, что ты спала очень-очень долго и что ты слишком слаба и не помнишь, откуда пришла, — поэтому я должен был притворяться, будто ты моя сестра. Как будто в игру играем, — добавил он. — Но, думаю, мама ошибалась. Ты ведь знаешь, кто ты.

— Нет, — ответила я. Он нахмурился, поэтому я повторила: — Я не знаю, кто я, Олли.

— А я знаю, — Оливер обвил руками мою шею и прижался так крепко, что сомнений в его реальности не осталось. В каком бы мире мы ни находились — он был настоящим. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал он, улыбаясь так широко, что я почувствовала изгиб его губ сквозь ткань платья.

Я шумно вдохнула, прижимая его к себе, понимая, что это тот самый момент прощания, которого нам не дали.

— Я люблю тебя, — прошептала я сквозь слезы, целуя его в висок.

— И я тебя, Ари, — ответил он. Его улыбка сияла, как само летнее солнце. Неестественно яркая для холодного, жестокого Уоррича, каким я его помнила, но здесь, в этом мире, он был на своем месте. — Теперь ты можешь идти.

Я рассмеялась сквозь слезы, сквозь боль от его простой, детской прямоты. Встала. Сделать шаг прочь было мучительно, но я нашла покой в его счастье. И несмотря на все тайны, ложь и беды, что ждали меня впереди, зов жизни оказался сильнее.

— Ари? — позвал он, когда я дошла до кромки леса. Я обернулась. Он стоял, прижимая лошадку к груди. — Папа и я знаем, что ты сказала мужчине со шрамом на лице, чтобы он был счастлив, — его лицо расплылось в улыбке до ушей. В глазах вспыхнуло тепло — слишком взрослое, слишком понимающее для пятилетнего мальчика. Будто сам Филипп — трезвый, ясный — говорил через него. — Он велел передать тебе, что сожалеет: сожалеет, что не отстоял твою правду, когда должен был. Сказал, что ты можешь злиться за то, что у тебя отняли. И что счастье… ты его тоже заслуживаешь.

Оливер

повернулся и пошел к дому. Я смотрела, как он исчезает за дверью с любимой лошадкой в руках, оставляя мне свое последнее прощание.

Я глубоко вдохнула, закрыла глаза и шагнула в густую чащу деревьев.

Глава 35

Ариэлла

Боль вернулась, когда я очнулась и обнаружила, что лежу в самой мягкой постели, какую только могла представить.

Я тихо застонала от тупой, пульсирующей боли в животе, от груди до пупка, волнами расходящейся по ребрам и спине. Пот выступил на шее, но руки и ноги оставались ледяными. Я опустила взгляд — все тело от плеч до бедер было перевязано чистыми бинтами, поверх которых на мне была простая белая ночная рубашка. Ни крови, ни пятен. Но грудь…

Тук… тук… тук…

Мое сердце.

Из груди вырвался хриплый, благодарный всхлип, когда я услышала в ушах ровный пульс.

— Она просыпается, — услышала я мужской голос — показалось, Даймонда, — и тяжелые шаги заторопились прочь, за дверь. Голова кружилась, я не разобрала, кто был рядом, а кто ушел.

Глаза метались по маленькой, уютной комнате. Я лежала в кровати с пуховым, васильковым покрывалом. В углу был простенький, но добротный шкаф из выбеленного дуба, а рядом с ним скамья того же оттенка.

Из коридора донесся знакомый рык.

Голос Даймонда прозвучал хрипло, отдаленно:

— Дай мне поговорить с ней сначала.

— Уйди, блядь, с дороги…

— Пять минут, Смит! — рявкнул Даймонд. — Дай мне пять мин…

— Она моя жена!

Этот голос. Когда-то теплый, успокаивающий, теперь — холодный, угрожающий.

Сердце рванулось ввысь, желудок скрутило узлом, все внутри превратилось в спутанный ком. От боли ли физической, или от воспоминаний, я не знала, но боль была настоящей.

Они все еще говорили за дверью, но уже тише — слов было не разобрать. За матовым окном нежная голубая и белая пена мягко накатывала на песок. Пляж. А над ним серое зимнее небо.

Дверь в комнату тихо скрипнула. Я перевела взгляд.

Вошел Даймонд. Прикрыл дверь, повернулся и попытался улыбнуться — виновато, устало. На нем были коричневые брюки и голубой свитер. Все те же круглые очки, все та же копна кудрей. Я видела его всего несколько дней назад, а казалось, что прошла целая жизнь.

— Привет, Ари.

Я смотрела настороженно, вспоминая разговор, который подслушала ту первую ночь в Товике. Теперь не осталось ни тени сомнения — он знал.

Больше я не позволю себе никому доверять. Это всегда кончалось тем, что я уничтожала саму себя. Ни Даймонду, ни друзьям, ни Симеону, ни Элоуэн, никому из тех, кто был в Пещерах.

И уж точно не Гэвину Смиту.

Он прочитал сомнение на моем лице и тихо сказал:

— Я не со злыми намерениями.

Я стиснула зубы и, преодолевая боль, приподнялась, с трудом сев.