Сильверсмит
Шрифт:
— Я внутри тебя, а ты думаешь лишь о своем народе? — прошипел Молохай, ухмыляясь. — Придется приложить больше усилий.
Меня сотрясали рыдания — тихие, без воздуха. Он поднял окровавленный когтистый палец к моей щеке, провел по линии челюсти и остановился на ключице. На этот раз глубже, острее, медленнее. Тысяча раскаленных докрасна, тщательно отточенных лезвий впивалась в мою кожу. Он прокалывал каждым ногтем по очереди, пока не дошел до кости.
Я заскрежетала зубами, но он прижал свободной рукой мой рот, заставив замолчать, чтобы прошептать
— Когда мы с Симеоном заключали нашу сделку, нам сказали, что если убьешь кого-то, сила переходит к убийце. Довольно храбрая жертва, милочка, но твое предложение мне не нужно. Чтобы получить свое, я должен просто тебя убить.
— Тогда возьми меня, убей, и отпусти их! — умоляла я. — Я не буду сопротивляться.
Все, лишь бы вытолкнуть из себя этот ужасный, черный лед. Смерть казалась даже милосерднее.
— Почему ты так хочешь умереть, Ари? — он усмехнулся. — Было бы слишком жалко не растянуть удовольствие. Ясно, что ты… — его похотливый взгляд разрушал мое дрожащее, голое тело, — божественна. Жертвовать собой ради народа — это одно, но особенно интересно, — он провел кровавым пальцем по челюсти, — что ты отдаешь себя ради такого мерзавца.
— Он лучше, чем ты когда-либо сможешь мечтать быть! — выплюнула я ему в лицо.
— Правда? — Молохай мрачно хохотнул. Смахнул со щеки мою слюну без крови и слизнул ее. — Хм, — промурлыкал он. — Ты вкусна. Похоже, Смит тоже так думает. Мои тени унюхали его на тебе. Чувствуют… как ты хочешь его в ответ, — ноздри вздернулись, он взглянул вниз между моих ног. — Обычно мне это нравится, но ты… нет, я пока не получу удовольствия от убийства тебя, — лоб и губы исказились в мнимой грусти. — И было бы жалко, если бы Смит пропустил это.
— Не вовлекай его! — сквозь зубы выдавила я. — Он уже достаточно настрадался!
Молохай показал отвратительную улыбку.
— Посмотрим, как быстро твои крики заставят его бежать.
— Нет! — я рвалась против оков, но тьма, рвущаяся в клочья, заслонила взгляд, и я задержала дыхание, готовясь к тому, что должно было прийти.
Исчезновение всего хорошего.
Я потеряла счет времени, с трудом дыша. Каждый вдох сжимали кулаки поглощающей тьмы, черная бездна позволяла лишь чуть воздуха, чтобы видеть, слышать и выжить. Я чувствовала агонию. Быть в сознании — само по себе пытка.
Тени, темные как кровь, текли во мне, словно податливые, зазубренные змеи. Медленно, методично, пока тело умоляло о спасении. Я кричала — звук был ужасен и чужд — пока связки не порвались, а во рту не почувствовался вкус меди.
Я кричала, но не умоляла. Я отказалась давать ему это.
Кратковременно, милосердно, я теряла сознание, лишь чтобы быть снова втянутой в его ад теней.
Снова… и снова… и снова…
Время растаяло в тумане. Части меня, что омертвели, что отключились, начали ныть. Конечности горели и жгли. Обморожение, наверное? Должно быть. Поглощенная истощением, я бессильно
И вдруг я поняла… истощение, жжение, боль… я чувствовала что-то кроме разрывающей агонии.
Измотанная, но хоть как-то свободная от тьмы, я попыталась поднять подбородок и моргнуть, прогоняя остатки слез.
И тогда он коснулся моих плеч, моих рук, моего лица.
— Элла! — закричал Гэвин, прорываясь сквозь тенистый, поглощающий туман. — Ариэлла!
Адреналин мгновенно вытащил меня из оцепенения. Я посмотрела на него — мокрого от пота и с лицом, изрезанным ужасом, затем на свою кожу, теперь бледную и в крови, но свободную от той черной жижи в венах.
Теней больше нет… пока. Но если Гэвин здесь… что Молохай может сделать с ним…
— Нет! — я закричала, дернулась, рвалась прочь. — Ты не можешь быть здесь! Ты должен уйти!
— Я не уйду, Элла.
Веревки, что сковывали меня, лопнули, он перерезал их складным ножом.
— Ты должен! Прости, — я выдохнула, обмякнув в его объятиях без опоры веревок. — Я хотела это закончить, — тело дрожало от усталых, жалких рыданий. — Я думала, что сдамся и положу этому конец.
— И это моя вина, что ты думала, будто пожертвовать собой — это выход, — ответил Гэвин, его сильный голос дрожал. Его тепло окутало меня, словно защитное, утешающее одеяло. Я почувствовала его нежные пальцы на подбородке, прежде чем холодный металл коснулся моих губ. — Пей, — он раздвинул мои губы большим пальцем. — Вода. Пей.
Я подчинилась, схватив его предплечья обеими руками, пока он держал флягу у моих губ. Когда взгляд прояснился, я разглядела его иссеченный шрамами, обнаженный торс, когда он стоял на коленях передо мной, и поняла, что одеяло тепла — это его рубашка, накинутая на мое уже не голое тело.
— Гэвин, — я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его. — Твоя жена не здесь.
— Здесь, — сказал он, прижимая меня к себе и отчаянно целуя в лоб. Я ощутила слезы на его щеках, он плакал.
— Тебе нужно отпустить меня, — я пыталась вырваться, слабо толкая его грудь, но его руки были неумолимы, как сталь. — У него нет твоей жены. Мне так жаль, но ее здесь нет! Ты должен уйти!
— Она здесь, Элла, — снова сказал он, глядя мне в глаза, гладя щеку, молча умоляя. — И я не уйду.
— Тебе не следовало за мной идти…
— Я шел за тобой четыреста лет и буду идти еще четыре тысячи! — его глаза, полные любви, страха и печали, сжигали мои. — Ты моя жена.
Его слова ускользали как легкие струйки воздуха, их невозможно было поймать, невозможно доказать, что я действительно их слышала. Я была добровольной пленницей той отчаянной любви, что горела в его взгляде. Но то, что он сказал…
— Что? — выдохнула я.
— Это ты, — голос был сильным и ясным, я не ослышалась. Но это казалось невозможным. — Ты моя жена, и куда бы ты ни пошла, я последую за тобой.