Шоколадник
Шрифт:
Он снова зовёт своего брата.
— Креб!
— Я здесь, дружище.
— Где ты? — кричит он, ускоряя темп.
— Я дома.
Ещё через несколько минут неловкого спуска мальчик поворачивает обратно тем же путём, которым пришёл. Входа больше нет; только влажные скалы коридора, освещённые странным коричневым отблеском, который светлеет с каждым его шагом. Он продолжает идти, из-за влажной жары из носа капает пот.
Наконец,
Они были одним и тем же.
Креб погружён по пояс в зазубренную трещину в земле, из которой льётся тусклый свет, окрашивающий узкое пространство сепией. Тот же свет льётся из глаз, рта и зияющей дыры на шее его брата, которую мальчик оставил битым стеклом. Измождённые руки Креба безвольно свисают с рукавов его грязной футболки, его ладони на земле, поглотившей его. Как будто он отдыхает, пока купается, и свет его восстанавливает.
Мальчик стоит неподвижно, зрелище воздействует на него сильнее, чем любой другой ужас, который он видел до сих пор. Это похоже на картинку из одной из историй в иллюстрированной библии его мамы: горящий куст и ангел или демон.
— Недра Земли, — говорит Креб. Он кивает на стены. — Сукровица планеты.
Мальчик отрывает взгляд от своего наполовину похороненного брата и видит, что стены — не просто сырая скала. Сморщенные отверстия усеивают края, сгибаясь и зевая, как сокращающиеся мышцы. Они источают свой бесцветный свет, а также пузырящийся бульон, который стекает на землю длинными и липкими струйками.
Глаза Креба сверкают яркими лучами, когда он говорит:
— Всё дерьмо, даже мир. И это одно из тех мест, где это действительно так.
Свет, падающий с его губ, заставляет маленького мальчика думать о рвоте и диарее.
— В чём дело? — спрашивает он.
Креб-демон, Креб-ангел поднимает свою светящуюся голову. Его голос звучит спокойно, когда он говорит, без какой-либо мании, к которой мальчик привык.
— Мама и папа нашли это место, когда они переехали, задолго до того, как ты появился в этот дерьмовый мир. Я полагаю, это место взывало к ним. И вот однажды они спустились и сделали ту грязную штуку, что делают взрослые.
— Трахнулись? — спрашивает мальчик, услышав это слово в школе.
Креб кивает.
— Папа трахнул в задницу мамочку, он сделал это прямо у той стены. И, когда в их кишечниках бурлил мировой пердёж, они сделали меня: маленький мальчик, порождённый в заднице Земли. А как ты думаешь, откуда я, а? Из матки мамы? Из пизды мамы? Ни малейшего шанса. Я родился из её задницы. Она просто высрала меня: рождённый из дерьма, в дерьме, и также выросший на дерьме.
— Как… откуда ты знаешь? — спрашивает маленький мальчик.
— Я много чего знаю, — говорит Креб. Один из огней в его голове на секунду гаснет, как подмигивание. — Они должны были позволить мне вернуться очень
— Они сказали, что если тебя выпустят, ты всё испортишь.
— Всё превращается в дерьмо, брат, нравится тебе это или нет. Ты видел Коричневую игру. Ты видел, что случилось с мамой и папой. Это того не стоит, брат. Всё превращается в дерьмо.
— Мама и папа были нашей семьёй, — говорит мальчик. — Ты причинил им боль, когда сказал, что они уже не твоя семья.
— Да, но они не были настоящей семьёй, как мы, а? В отличие от братьев, которые используют Коричневую игру, когда им грустно.
Маленький мальчик думает о Коричневой игре, потому что он предпочёл бы это, чем вспоминать ужасные вещи, которые его брат сделал сегодня ночью. Коричневая игра — это ненормально, но какое значение имеет «нормальное», когда дело касается семьи?
— Мы принадлежим друг другу, дорогой брат, — говорит Креб. — Спустись сюда ко мне.
Маленький мальчик испуганно качает головой.
Свет, льющийся из головы Креба, мерцает при отказе мальчика.
— Здесь, внизу, в грязи, есть чем заняться. Её также можно пить — она сделает тебя сильнее, так всё и будет, да. Не позволяй тому, чтобы всё, что мы сделали сегодня, пропало зря.
— Я ничего не сделал.
— Ты меня выпустил. Ты ведь знал, что я буду делать, не так ли?
Он знал? Он хотел этого?
— Я боюсь, — вздрагивает мальчик. Его кожа кажется слишком тесной для костей, и вонь этой ужасной катакомбы никогда не покидает его носа.
— Тебе не страшно, — говорит Креб. — Ты взволнован. Ты хочешь остаться со мной, не так ли?
Креб поднимает руки с земли и широко их разводит. Они выглядят растянутыми, и у них больше суставов, чем следовало бы. Когда он приближается к нему, мальчик почти кричит. Сморщенные дыры в стенах разжимаются и зияют, и когда лучи, льющиеся из глаз Креба, перестают течь, мальчик видит, что дыры в голове его брата теперь такие же, как и в стенах: сморщенные поры, истекающие слюной. Они заставляют его думать о Коричневой игре и обо всём, что он делал и видел со своим братом.
Щупальца, которые мальчик видел, которые тащили их родителей вниз по лестнице, выползали из болезненного света на талии Креба, но теперь они превратились в бушующий рой. Связанные какашки и узловатые кишки изгибаются в смоге.
— Иди сюда, брат, — говорит Креб из середины этого бурлящего множества гортанным и небрежным голосом. — Приходи к своему Шоколаднику.
Анусы, в которых должны быть глаза Креба, испражняются по щекам, тяжёлый стул скользит по склонам его лица и оставляет следы на его идиотской ухмылке. Коричневые звёзды, осыпающие стены, тоже открываются, раскалывая глыбы тёмной помадки среди брызг крови. Вскоре каменистая расселина, из которой выступает Креб, погружается в плодородную трясину.