Шагай, пехота !
Шрифт:
Из противоположного конца подвала неслышно появился невысокий щуплый генерал и направился прямо к нам. За ним понуро шли еще два генерала.
– Господин генерал фон Ленски, - почтительно представил его переводчик, но я уже и так понял, что перед нами командир той самой немецкой дивизии, которая готова сложить оружие.
– Кто вы?
– спросил меня через переводчика фон Лепски.
– Командир полка, - ответил я сухо.
– Ваше звание?
– Капитан. От имени советского командования предлагаю вам прекратить сопротивление немедленно. Только в этом случае будут выполнены
Фон Лепски дернулся, но быстро овладел собой, только плечи его как-то безвольно поникли.
– За последний час обстоятельства изменились, - надтреснувшим голосом начал он.
– Прекратить сопротивление согласна не только моя дивизия, но и вся группировка наших войск, сосредоточенная в этом районе. Наш командующий генерал-полковник фон Штреккер желал бы знать ответ вашего командования.
Я озадаченно повернулся к Клюеву. Такой попорот событий никак не предусматривался нами.
– Надо поскорее сообщить нашим, - шепнул Василий Васильевич.
Как ни хотелось быстрее покончить со всеми формальностями, но Клюев был прав - необходимо известить наше командование о новых обстоятельствах капитуляции немцев.
– Я должен сообщить об этом командующему армией, - громко произнес я.
– Хорошо, - фон Ленски отрывисто кивнул.
Примерно минут через двадцать мы снова были в батальоне Ананенко. К моему удивлению, там нас уже ждал заместитель командующего армией генерал-майор М. И. Козлов.
– Как там фоны?
– нетерпеливо спросил он.
– Командующий очень интересуется делами с капитуляцией немцев.
Я подробно доложил обо всем, с чем мы столкнулись в немецких штабах.
– Набивают себе цену фашисты!
– усмехнулся генерал Козлов и оживленно добавил: - Вперед, сталинградцы! Наша все-таки взяла!
...Генерал-полковник фон Штреккер, высокий, худой, с прыгающим от волнения кадыком на морщинистой шее, стоя навытяжку, напряженно слушал генерал-майора Козлова, который перечислял условия капитуляции и пригласил фон Штреккера следовать к командующему армией генералу Жадову.
– Разрешите мне взять с собой адъютанта?
– нерешительно спросил Штреккер и поднял на генерал-майора Козлова слезящиеся водянистые глаза. Тот махнул рукой: мол, черт с вами, берите.
Когда мы вышли из штаба командующего северной группировкой гитлеровских войск, на улице уже строились колонны пленных немцев. На восток длинной вереницей тянулись солдаты и офицеры уже несуществующей 6-й армии.
Жалкий вид был у этих горе-завоевателей. Многие из них брели по дороге на Дубовку с отмороженными носами, ушами, закутанные в тряпье, в эрзац-валенках из соломы. Только наша 343-я стрелковая дивизия взяла в плен 6796 гитлеровцев, из них 4 генерала, 12 полковников, 112 остальных офицеров, 510 унтер-офицеров.
В районе Тракторного завода дивизия захватила у врага 67 орудий разных калибров, 13 минометов, 8 шестиствольных минометов, 207 пулеметов, 30 танков, 6 бронемашин, 2 склада с горючим и боеприпасами и много другого вооружения и имущества.
* * *
Над Сталинградом было ясное, спокойное небо. Таким оно было впервые после 200 долгих дней и ночей великого сражения.
И
– Что с вами, товарищ капитан?
– Да вот, кажется, ранило, - говорю, а сам думаю: "Вот угораздило. В боях цел остался, а тут на тебе... Поистине: пуля - дура".
Перевязал мне красноармеец ногу, помог добрести до штаба ножа. А оттуда в медсанбат. Там осмотрели рану, оказалось, что кости бедра не повреждены (хоть в этом мне повезло), по тем не менее хотели отправить в госпиталь. Попросил я соединить меня по телефону с командиром дивизии, доложил ему ситуацию, и тот разрешил мне остаться в медсанбате.
* * *
Погода в феврале 1943 года была на редкость суровой. Видно, не зря украинцы дали этому месяцу название "лютый". По просторам сталинградской земли дули пронизывающие, холодные ветры. Метель наносила высокие сугробы. Снег постепенно укрывал под своим покровом беспорядочно разбросанные по степи искореженные вражеские танки, орудия и другую боевую технику, засыпал воронки от авиационных бомб и артиллерийских снарядов.
Непривычной была и воцарившаяся вокруг тишина, сменившая гул канонады, стрекот выстрелов, гремевшие почти беспрерывно на берегах великой русской реки в течение полугода.
Каждый из нас, фронтовиков, испытывал наряду с чувством гордости и морального удовлетворения ощущение какой-то физической облегченности, как будто после неимоверного напряжения удалось сбросить с плеч непосильный груз, грозивший раздавить тебя своей громадной тяжестью. Сердце ликовало, но его одновременно пронизывала и острая боль при виде дымившихся развалин большого, родного всем нам, советским людям, волжского города. Белизна снега резко контрастировала с черными дырами оконных и дверных проемов в разрушенных жилых домах и корпусах Тракторного завода.
Бои под Сталинградом были для меня серьезным испытанием не только потому, что они отличались своей ожесточенностью, упорством, необычайно трудными условиями, а главным образом потому, что долгое время мне пришлось выполнять обязанности командира полка - Панский был дважды ранен в боях и командовал всего две недели.
В медсанбате встретил я 25-ю годовщину Красной Армии. Этот праздничный день стал особенно памятным и радостным. Был объявлен приказ о награждении меня орденом Красного Знамени и присвоении воинского звания "майор". В армии и на флоте в это время были введены погоны. Так что в полк я вернулся (3 марта), уже имея их на плечах. Вернулся на свою должность - начальника штаба.