Шагай, пехота !
Шрифт:
Что же касается надежды на скорое окончание войны, то с ней было не так-то все просто. Впереди нас ждали новые жестокие бои, новые километры фронтовых дорог, сотни дней и ночей, отделяющих от Великой Победы.
... В низком полутемном блиндаже нас встретил командир батальона старший лейтенант М. Ф. Ананенко. Вместе с ним был заместитель командира роты по политчасти политрук И. М. Смирнов.
Ананенко доложил об обстановке на участке батальона. По плану именно здесь предстояло нанести последний удар по гитлеровцам. Неожиданное появление немецкого парламентера внесло в него свои изменения. Причем довольно радостные.
–
– улыбаясь, спросил меня политрук Смирнов, делая ударение на слове "наш". В батальоне, чувствовалось, гордились, что именно на их участке происходят такие важные события.
– Нормально. Отправили его в штаб дивизии. Пусть с ним там занимаются: кормят, поят, - с улыбкой заключил я.
– Думаю, этого ему сейчас не понадобится, - загадочно произнес Николай.
– Почему?
И Смирнов, посмеиваясь, рассказал, что парламентер, войдя в блиндаж, такими голодными глазами посмотрел на наших бойцов, приготовившихся завтракать, что кто-то из них по выдержал и сунул немцу кусок хлеба и котелок с кашей. У немецкого офицера дрогнуло лицо. Он бережно взял в обмороженные руки хлеб и котелок и сдавленным голосом пробормотал:
– Русские - удивительный народ.
Да, удивительный. Враг, сложивший оружие, перестает быть для нас объектом мести. С ним и обращаются по-человечески. Никогда, даже в пору самых тяжких и суровых испытаний, советские воины не переставали быть гуманистами, людьми большого, доброго сердца.
Мы вышли из блиндажа, сопровождавший нас автоматчик повыше поднял палку с белым флажком, и мы поднялись на бруствер траншеи. Над нашими и немецкими окопами по-прежнему стояла непривычная тишина. Только где-то вдалеке, севернее нас, изредка раздавались выстрелы. Мы стояли во весь рост, и в ту минуту я сам себе показался каким-то странно выросшим, незащищенным. Так и чудилось, что стоит сделать хоть один шаг вперед, как тут же тишина взорвется треском пулеметных и антоматных очередей, разрывами гранат.
– Ну что же, двинулись, - преодолевая минутную слабость, сказал я товарищам.
Мы уже отошли от своих позиций метров на 70 - 80, когда из окопа навстречу нам вышел высокий, с настороженным лицом немецкий полковник. Он недоверчиво оглядел нас, ища взглядом знаки различия. Но одеты мы были одинаково - в телогрейки, ватные брюки, валенки. Одежда очень удобная для боевых действий зимой, но совершенно неприспособленная для парадного чинопредставления.
– Командир полка капитан Науменко, - вышел я вперед.
– К нам прибыл ваш парламентер. Я уполномочен принять капитуляцию вашей дивизии.
Из-за плеча полковника выдвинулся какой-то человек в полувоенной форме и быстро заговорил по-немецки. Я понял, что полковник взял с собой переводчика. Они перебросились несколькими фразами, и переводчик, старательно выговаривая слова, произнес подобострастным голосом:
– Господин полконник убедительно просит посетить штаб его полка.
– Это еще зачем?
– насторожился я.
– Нам нужен генерал фон Ленски. Ведите к нему!
Переводчик испуганно повторил мое требование по-немецки. На лице полковника отразилось замешательство. Он снова повернулся к переводчику. Тот внимательно выслушал длинную тираду и обратился к нам:
– По заведенному у нас порядку господин полковник должен доложить господину генералу фон Ленски по телефону и получить разрешение
– Что за бюрократию здесь устроили!
– в сердцах пробормотал я, но Клюев успокаивающе положил мне руку на плечо:
– Черт с ними! Что делать, если у них так положено. Пошли в штаб к полковнику.
Немцы повели нас по тропинке, петляющей между грудами битого кирпича, остовами сгоревших машин и сугробами, покрытыми толстым слоем сажи. Кое-где виднелись трупы. Мне невольно бросился в глаза один из них - на мерзлой земле лежал ничком немецкий солдат. Он широко раскинул руки, словно хотел захватить, унести с собой нашу землю. На миг у меня шевельнулось в душе мстительное чувство - никто не звал этого фашиста в наши края. Хотел нашей земли? Получай ее - мерзлую, задымленную, не захотевшую стать даже могилой для ненавистного захватчика.
Мы подошли к развалинам какого-то здания. Полковник молча прошел вперед, толкнул дощатую дверь, прикрывавшую вход в подвал. По ступенькам, покрытым наледью, мы спустились вниз. Под низкими сводами подвального помещения, куда с трудом проникал свет через узкие окна, было сумрачно и холодно. Немецкий полковник куда-то исчез. Следом за ним, потоптавшись, скрылся и переводчик.
Я огляделся. На грязном цементном полу лежали, сидели десятки раненых солдат. Со всех сторон слышались стоны, бессвязные выкрики, ругательства. В спертом воздухе нечем было дышать от запаха нечистот, гниющих ран и сгоревших тряпок.
– Довоевались, - зло сплюнул сопровождавший нас автоматчик.
Услышав звуки русской речи, несколько раненых, что были поближе к нам, насторожились, повернули головы в нашу сторону. Раздались угрожающие возгласы. Мне стало не по себе. Чего стоит кому-нибудь из фашистов, потерявших в этом смрадном подземелье человеческий облик, пальнуть в нас по злобе? Иди потом доказывай, что мы явились сюда с добрыми побуждениями.
А тут еще полковник как в воду канул. Не ловушка ли все это? Что же теперь делать? Я уже начал прикидывать, как нам безопаснее выбраться из подвала, если события примут нежелательный характер, когда из темноты появился полковник в сопровождении переводчика. Тот еще издали помахал нам рукой.
– Все хорошо! Господин генерал фон Ленски ждет вас у себя в штабе.
И смешно было и досадно наблюдать все эти церемонии, что развели немцы вокруг очевидной необходимости прекратить сопротивление. Кому нужна эта жалкая игра в значительность, когда сотни и тысячи солдат умирают от ран, голода, свирепой стужи? Откровенно говоря, меня так и подмывало желание заявить немцам: "Кончайте канитель! Время не ждет!" И только опасение, что это может повредить делу, ради которого мы прибыли -сюда, удержало меня от крепких выражений по адресу хваленой немецкой педантичности.
С облегчением выбрались мы из подвала. После душного сумрака подземного убежища зимний солнечный день показался мне еще ярче, а морозный воздух необыкновенно свежим и чистым.
Немецкий полковник снова пошел впереди. Минут через 10 - 15 мы оказались возле развалин дома, у которого стоял часовой. Он молча пропустил нас внутрь. Между разрушенными стенами виднелся вход в подвал. Мы спустились в него, и я увидел просторное, довольно чистое помещение. По нему, переговариваясь, ходили немецкие офицеры. Увидев нас, все они, как по команде, остановились и выжидающе замерли.