Шагай, пехота !
Шрифт:
– Какой парламентер?
– удивился я.
– Немецкий! Кажется, лейтенант. С белым флагом!
Вот так новость! Только что все мысли у меня были заняты предстоящим боем, а теперь - этот парламентер.
Что ему надо?
– Немедленно доставить немца в штаб полка, - приказал я.
Очевидно, на моем лице было написано такое волнение, что Саморуков и Ишков разом воскликнули:
– Что случилось?
– Сам пока толком не пойму, - честно признался я.
– Погодите, сейчас доставят немецкого парламентера. Послушаем, что он скажет.
Дверь избушки распахнулась, и через порог шагнул среднего роста худощавый немецкий офицер
Следом за немцем вошел политрук В. В. Кузин, заместитель командира батальона по политической части.
– Парламентер доставлен, товарищ капитан, - доложил он.
Я невольно задержал взгляд на немецком офицере. Было как-то странно видеть в нескольких шагах от себя безоружного врага. За время пребывания нпа фронте я привык, что всякий, кто носит фашистскую форму, стремится меня убить. Точно так же я привык, что нужно убивать каждого, кто принял вражеское обличье. Вопрос только в том, кто быстрее успеет это сделать.
И вдруг - мирная встреча в простой русской избе, за окнами которой разгорается ясное зимнее утро. От небольшой печки тянет уютным теплом. Так и видится, будто зашел на минутку добрый сосед, приготовился рассказать какую-то новость, сам ждет что-то услышать в ответ.
"Ах, война, что ты сделала, подлая?" - поется в одной послевоенной песне. Поется в ней о том, что мальчики надели солдатские шипели, до поры расстались со своей юностью, узнали совсем другую жизнь, так не похожую на прежнюю. Война круто переметала и судьбы людей, и встречи, и представления о мире.
И не в гостеприимной деревенской избе мы стоим, а в штабе нашего полка, и не дружескую беседу нам предстоит нести, а жесткий разговор о чьей-то жизни и чьей-то смерти. Лицо немецкого офицера внешне выглядит бесстрастным, но тревожный прищур глаз выдает напряженное беспокойство лейтенанта. Он примерно одних лет со мною. Может, в одно время мы пошли в школу, корпели над учебниками, старательно исписывали листы тетрадей. Стоит передо мной в грязной прохудившейся шипели и с пугливым ожиданием смотрит на меня и моих товарищей.
– Слушаю, - резко оборвал я затянувшееся молчание.
– Имею честь сообщить вам, - торопливо заговорил немецкий лейтенант на довольно сносном русском языке, - что являюсь парламентером от командира двадцать четвертой танковой дивизии генерала фон Ленски. Он поручил передать русскому командованию, что дивизия согласна прекратить сопротивление, если...
– Какие еще "если"?
– не выдержал я.
– Сдаться в плен, и точка.
– Я исполняю приказ, - оправдывающимся тоном произнес парламентер. Генерал фон Ленски заявил, что дивизия прекратит сопротивление, если... всем солдатам и офицерам будет сохранена жизнь, оказана помощь раненым и больным. Кроме того, мы просим сохранить нам награды, а также холодное оружие.
Далее лейтенант сообщил о том, что до нашего переднего края его сопровождал полковник, командир немецкого артиллерийского полка. Он остался в немецкой траншее, чтобы встретить и проводить к генералу фон Ленски представителя советского командования, которому будет поручено принять капитуляцию немецкой танковой дивизии.
Не мешкая ни минуты, я позвонил полковнику И. М. Водопьянову, командовавшему в то время нашей дивизией.
– Парламентера немедленно доставить в штаб дивизии, - выслушав мой
– А как быть с фон Ленски?
– напомнил я.
– Ведь он ждет ответа.
– Что, не терпится взять в плен немецкого генерала?
– Так точно! Быстрей надо с немцами кончать, товарищ полковник.
– Действуй по обстановке, - коротко произнес командир дивизии.
Я воспринял это как разрешение самому принять капитуляцию у немцев. Не скрою, хотелось взять в плен гитлеровского генерала. Да еще с приставкой "фон"!
Видать, важная птица. В молодости все мы немного тщеславны. Сознание, что я, советский капитан, буду диктовать условия капитуляции фашистскому генералу, наполняло сердце горделивым волнением. В эту минуту я дан;е не задумался над тем, что идти придется не во дворец на дипломатические переговоры, а в самое логово фашистского зверя, где меня отнюдь не ждут с радушными улыбками.
Но была еще одна причина, более глубокая и важная, чем желание самому пленить фашистского генерала, которая заставила меня забыть об опасности. Я уже говорил, что всеми нами владела мысль: как можно быстрее разделаться с гитлеровцами. Как же я мог упуститъ возможность хоть на час, хоть на несколько минут приблизить окончание боев? Может, именно эти мгновения спасут жизнь кому-то из моих товарищей...
– Саморуков! Остаешься за командира полка, - приказал я своему заместителю, когда немецкий парламентер в сопровождении того же политрука Кузина был отправлен в штаб дивизии.
– Я иду к немцам.
– Может, лучше мне?
– предложил Саморуков.
– Успеешь еще, а пока не суйся поперед батьки в пекло.
– Одному-то идти несподручно, - с неудовольствием заметил Ишков.
– Дело серьезное.
– Верно!
– признал я правоту товарища.
– Кого же взять с собой?
– Возьми автоматчика и одного офицера, - деловито произнес Саморуков. Лучше всего - Клюева.
Я тоже подумал о нем - агитаторе полка старшем политруке Василии Васильевиче Клюеве. Все знали его как исключительно выдержанного, хладнокровного офицера, не теряющего присутствия духа в любых, самых трудных обстоятельствах. Он как нельзя лучше подходил для участия в переговорах с немцами.
Через несколько минут Клюев прибыл в штаб. Молча выслушав мое распоряжение, он скупо улыбнулся:
– Никогда раньше не видел, как принимают капитуляцию.
– Привыкай!
– засмеялся я.
– Глядишь, когда-нибудь тебя пригласят, как имеющего опыт, в Берлин, чтобы принять капитуляцию у самого Гитлера.
Нам хотелось верить, что победа под Сталинградом станет началом нашего решительного наступления, что конец войны уже не за горами. Первая надежда, в общем-то, оправдалась. Произошел перелом в сознании всей мировой общественности, признавшей, что наше социалистическое Отечество победить невозможно, что сокрушительное поражение гитлеровцев у стен легендарного города-героя спасло весь мир от фашистского рабства. Помощник президента США Рузвельта Е. Стеттиниус писал: "Американский народ должен всегда помнить, что в 1942 году он стоял на краю пропасти. Если бы Советский Союз не держал фронт по всей линии, немцы оккупировали бы Англию, вслед за этим заняли бы всю Африку. Тогда бы им открылся путь и на Латинскую Америку". Мужество и беспримерная стойкость советских воинов, сломавших хребет фашистскому зверю в заснеженных приволжских степях, обеспечили мир и свободу миллионам людей на берегах Темзы и Амазонки, Нила и Миссисипи.