Северные амуры
Шрифт:
— Отец, как можно сравнивать?! Там лучшие преподаватели из заслуженных боевых генералов! И учатся дети дворян, князей.
— Значит, тебе надеяться на прием нельзя! — Ильмурза смотрел на сына и с сочувствием, и со злорадством. — Пустые мечты! Не бывать этому.
— Князь обещал потолковать обо мне с отцом.
— Э-э, дешево стоят все обещания!.. Приедет в Петербург и забудет.
— Как можно не верить Сергею Григорьевичу? — возмутился Кахым. — Человек чести! Кроме того… — Он запнулся, но затем добавил, понизив голос: — Кроме того, князь сказал, что выхлопочет для тебя,
У Ильмурзы от неожиданности едва не отвалилась челюсть.
— Дворянское-е?.. Ух-ух-ух!.. Аллах, повелитель! Ужели нам суждено стать дворянами?.. — Он бросился обнимать, целовать сына, гулко хлопал по спине, по плечам, но вдруг сник. — Нет, сынок, не для башкирского люда эти высокие звания. Чему мы с тобою обрадовались раньше времени? — Но, поразмыслив, почесывая реденькую бороденку, снова повеселел: — А впрочем? Кто знает? Генерал-губернатор князь Волконский в Петербурге имеет высоких покровителей. Захочет и облагодетельствует. Если бы не он, разве был бы я старшиной юрта? Аллаха молю о здравии и благополучии старого князя! Но… не станем торопиться. Офицером ты и в Оренбурге сделаешься, а выйдешь в полные офицеры, значит, в дворяне. Мне-то что! Ты и твои дети будут дворянами. Почет! Уважение! Слава! Но я старею. Ты — полный офицер, ты — дворянин, тебя назначат на мое место старшиной юрта. Я оставлю тебе богатство — стада, землю, дома. Неплохо? А?.. Подумай. Не спеши с ответом молодому князю. Здесь все свое, все привычное. Чем тебя манит тот далекий город? Не езди, улым.
Сам того не ожидая, Кахым растерялся, промямлил:
— Может, с Буранбай-агаем посоветоваться?
— И это разумно, — обрадовался отец — надо оттянуть решение. — Кордон не за горами, садись в седло, скачи!
— Сейчас он домой поехал, но скоро вернется на дистанцию.
— Чего это он зачастил домой? — подозрительно спросил отец.
Кахым знал, что Буранбай поехал на свидание с любимой Салимой — уговаривать, чтоб убежала от постылого мужа с ним на заставу, а потом и подальше, в ту же Уфу, но благоразумно промолчал: распускать язык со старшиной юрта рискованно.
— Что ж, время терпит, подождем, — сказал Ильмурза. — Успеешь и на кордон смотаться, но прежде надо решить со свадьбой.
— Это с чьей же свадьбой, отец?
— С твоей! — беспощадно отрезал Ильмурза и победоносно вскинул бороду.
У Кахыма затрепетали поджилки, он ухватился за косяк.
— Мне рано жениться! — с отчаянием завопил он.
— Нет, не рано!.. Лучше тебя знаю, когда тебе жениться. Ты в самой поре. Знаешь наши башкирские обычаи, идущие от предков? Чти отца своего. Отец, и один отец решает, когда и на ком жениться сыну. Если, не приведи Аллах, уедешь в Петербург, сноха в доме останется, а там, глядишь, и внук народится. Продолжение рода!
— Не торопи меня с женитьбой! — взмолился Кахым.
— Цыц! — вспылил Ильмурза и топнул ногой в шерстяном носке крупной вязки: сапоги он снял сразу после отъезда князя. — Вижу, у тебя одно на уме — принять в Петербурге чужую веру, жениться на русской и остаться там навсегда. Кому ты нужен в офицерском чине правоверным?
— Тебя же не заставили креститься, а назначили
— Я?.. Гм, у меня боевые заслуги, я вместе с князем воевал, — хвастливо заявил отец. — Женись на Танзиле. Она вдова твоего старшего брата. По обычаю имею право женить тебя на вдове брата. А после свадьбы попрошу его сиятельство князя Волконского отправить тебя на военную службу в Польшу. А Танзиля тут родит твоего первенца.
— Атай!
— Да, я — твой атай, и как атай приказываю тебе жениться на вдове брата. Танзиля всего на три года старше тебя. А раньше, гм, женили и на сорокалетних вдовах; раньше овдовевших снох из семьи не отпускали, чтобы не тратиться на калым.
«Сам женился на юной девушке, а мне подсовывает вдову!» — подумал сын.
— Атай, проклинай меня, убивай, но на Танзиле не женюсь. Не люблю!
— Сейчас не любишь, а привыкнешь и полюбишь!
— Атай, у меня есть любимая девушка.
— Балхиза? И думать не смей, — беднота, голь перекатная.
— Н-нет, не Балхиза…
— Хватит, не зли отца! — гаркнул Ильмурза.
Кахым махнул рукою и, понурясь, вышел из дома, зашагал к реке. Недавно прошел мелкий дождь-косохлест, а сейчас выкатилось солнце, нежаркое, но светлое, и над рекою с прибрежных холмов перекинулся крутой мост разноцветной радуги.
На мелководье барахтались мальчишки, посиневшие от озноба, но шальные от радости жизни, — сияние радуги они встретили с восторгом, завопили, запрыгали:
— И-и-их, гляди-гляди, дуга до неба!
— А она холодная?
— Горячая, кипит огнем!..
Загоревшие за лето до черноты, ловкие, гибкие, длинноногие, они нравились Кахыму. Он словно глянул с умилением в свое детство и поверил, что еще не все потеряно, что судьба еще смилостивится над ним.
«Отец упрям, но я его переупрямлю. Не уступлю! И женюсь только на Сафие. С ее отцом, правда, не легко поладить, но попрошу Буранбай-агая похлопотать за меня, поручиться за мою порядочность!..»
По извилистой тропке быстро сбегала с ведрами и коромыслом задорно улыбающаяся Танзиля.
— Кайнеш, оказывается, гуляет один-одинешенек, — с переливами завела она. — Скучает, бедняга, без городской марьюшки! Подожди, деверек, наберу воды и вместе пойдем домой.
«Подкараулила? Нарочно выбрала момент!..»
И Кахым оледенел от злости.
— Ты чего это ко мне липнешь? — огрызнулся он.
Танзиля не обиделась, а удивилась:
— Ты почему так со мною разговариваешь, деверек?
— Высмотрела, что я на реке?
Нежная улыбка, светящаяся на смуглом личике, упорхнула, Танзиля до крови прикусила губки, чтобы не расплакаться.
— Нужен ты мне, как же! Хоть и живу без мужа, а вешаться на тебя не собираюсь.
Кахым был горячим до бешенства, но отходчивым, и ему сразу стало стыдно: отец же всему причина, а не беззащитная Танзиля.
— Ну не сердись, ну прости, енгэ, брякнул не подумав, — пробормотал он.
— Сержусь или не сержусь, тебя это не касается!.. — Она смахнула слезинки с длинных ресниц концом кашемирового платка, отбросила на спину сбившуюся было на высокую грудь косу с металлическими подвесками и монетами.