Северные амуры

Хамматов Яныбай Хамматович

Старики, допущенные в покои старшины юрта, единодушно осудили невоспитанного крикуна:

— Вечно он недовольный, хмурый! Это Буранбай его с толку сбивает.

— И правда, этот кураист портит наших парней.

— Дай ему волю, он и добродетельного юношу Кахыма собьет с праведного пути!

«Как бабы раскудахтались!» — поморщился Кахым и плотнее прикрыл дверь.

А Волконский с интересом рассматривал развешанное по стенам комнаты старинное оружие: здесь были лук и колчан с разноперыми стрелами, и сияющие

сабли дамасской булатной стали, и неуклюжие тяжелые ружья, и кольчуга из медных колец, и кованый панцирь — изделие чуть ли не средневековых оружейников. Князю все было в новинку, в диковинку.

— А это что такое?

— Турхык, а в русском произношении бурдюк. С задних ног лошади сдирают кожу, шерсть опаливают, снизу, со дна пришивают еще кусок кожи, а горлышко затыкают пучком травы. Кумыс в бурдюке не портится даже в дальнем походе и становится еще слаще, ибо бултыхается от конского бега. Для путника или воина кумыс и услада, и пища.

Рядом висел кожаный сосуд побольше турхыка.

— А это хаба, — продолжал Кахым, — тоже для военных походов или торговых караванов. На привале подоили в нее кобылицу и тронулись в путь, молоко сболтается в хабе, — и кумыс готов.

— Все продумано и проверено вековым опытом, — похвалил князь.

Кахыму было приятно искреннее восхищение князя.

Прошли в соседнюю комнату.

Там сидела на нарах юная смуглолицая девушка лет пятнадцати-шестнадцати, которая при появлении Волконского вспыхнула, закрылась платком и убежала, шлепая босыми ногами по полу.

— Сестра?

— Мачеха. Молодая жена отца, — опустив глаза, сказал Кахым.

— Ребенок совсем! — возмутился Волконский.

Юноша пожал плечами в знак полнейшей беспомощности в этом деликатном деле.

— И все башкиры имеют по две жены?

— Богатые и четырех имеют. Они могут калым за невесту уплатить ее родителям. А бедняки и вовсе без жены маются.

— А велик ли калым?

— Смотря по невесте! Чем моложе и краше, тем дороже. Отец заплатил за нее тысячу рублей.

Волконский покачал головою.

Кахыму было неприятно откровенничать, но и скрывать это от князя он не хотел.

— Пойдемте, ваше сиятельство, вас ждут отец и аксакалы, — предложил он, указывая на открытые двери.

Пиршество в теплый денек было устроено во дворе, траву застелили паласами, а по ним разбросали подушки. Старики стояли в стороне и ждали особого приглашения.

— Вот сюда, ваше сиятельство, милости просим! — Ильмурза подвел Волконского к высоко взбитой подушке в пестрой наволочке. — Садитесь, ваше сиятельство!

Князь растерянно посмотрел на Кахыма, как бы ища помощи, но подчинился обычаю и опустился на подушку.

Тотчас аксакалы, толкаясь, оттирая друг друга, кинулись на палас, каждый норовил сесть поближе к знатному гостю.

— Садись рядом со мною, — попросил Сергей Кахыма.

Тот

шагнул и словно наткнулся на забор или закрытую дверь — это он напоролся на осуждающий взгляд отца.

— Не по возрасту и не по сану! — строго, но еле слышно проговорил Ильмурза. — Сын, знай свое место.

Понурившись, Кахым побрел в конец праздничного табына.

— Что случилось? — не понял Волконский.

За сына ответил солидно Ильмурза:

— Молод еще, чтобы сидеть на почетном месте.

— Так ведь и я молодой, — сказал князь и хотел встать, но старшина взмахнул руками:

— Вы — наш долгожданный гость! Кунак!

— Кунак, кунак, — хором подтвердили аксакалы.

Князь безропотно остался восседать на пуховой подушке.

Рядом с ним справа занял место сам хозяин дома, слева мулла Асфандияр, возле которого пристроился мулла Карагош, молодой совсем, но уже осененный благодатью и потому заслуживающий особого почитания, затем расположились есаул, урядник, стражник, писарь и седобородые чванливые патриархи, а на самом краю табына — богатые крестьяне, с которыми Ильмурза был вынужден считаться, среди них затесался и Азамат.

Увидев его, Ильмурза остолбенел: «Ну и настырный!..» — но промолчал, чтобы не поднимать скандала. Кахым хотел было пристроиться там, на самом углу, но отец и это вольноуправство запретил:

— Ты — хозяин, а посему слуга моих гостей!

Молчание аксакалов означало, что они одобряют распоряжение Ильмурзы.

Кахым сперва взял у работника кумган с водою и обошел, начиная, естественно, с князя, всех гостей, поливая им на руки, а медный таз подставлял мальчик-служка. Чистые полотенца висели через плечи Кахыма и служки.

Свершив круг вокруг табына, Кахым передал заново наполненный водою работником кумган матери, низко ей поклонившись, и она принялась сама ополаскивать руки знатным женщинам, приглашенным в гости вместе с мужьями, но сидящим совершенно отдельно, в сторонке, перед скатертью, специально накрытой для женщин, — юноша не имел права к ним приблизиться.

Затем Кахым разложил на скатерти ножи, деревянные расписные ложки, солонки, чашки для бульона, для кумыса, — все гости, включая самого хозяина, хранили в это время церемонное молчание.

Летняя кухня под навесом на втором дворе — там на плите бурлили, клокотали, постреливали струйками пара котлы — казаны с мясом; разрумянившиеся от жара очага, от суеты молодухи, девушки, стряпухи встретили подошедшего Кахыма приветливо, с улыбочками, но с подковырками.

— Какое мясо варите? — деловито осведомился он.

Смешливая Танзиля сверкнула темными, словно крупные смородины, глазенками.

— Ах в городе забыл, каким мясом потчуют гостей в нашем ауле! Конское мясо варим, кайнеш, сладкое мясо молодой кобылицы, ни разу не просунувшей голову в хомут!