Северные амуры

Хамматов Яныбай Хамматович

Ильмурза даже покачнулся от такого дикого хвастовства.

— Кто тебе поверит, вруну?

— Аллах свидетель, а вот, агай, приказ о присуждении звания! — Он вынул из-за пазухи аккуратно сложенную бумагу. — Теперь ты должен назначить меня сотником.

— Что сотник, из тебя, горлопана, и десятника не выйдет! — возмутился Ильмурза и пошел было в дом, но Азамат его смело догнал, остановил:

— Агай, поверь, не подведу, могу и тысяцким быть! Эх, какая во мне богатырская сила играет! — Он потянулся мускулистым телом.

— Да,

сила имеется, — признал Ильмурза, — но ты бестолковый!

— Нет, я толковый, назначь меня пятидесятником и увидишь, сколько пользы я принесу и тебе, агай, и дому твоему.

— Чего ты пристал ко мне, как злая оса?

— Я о серьезном деле, агай, толкую — назначь меня пятидесятником и отдай за меня второй женою Танзилю!

Ильмурза задохнулся от ярости:

— С ума спятил?! Сейчас возьму плетку! У тебя же есть жена и дети!

Азамат оставался невозмутимым:

— Зря обижаешь, агай! Заботливым сыном тебе, старику, стану. Опорой дома. Кахым уедет в Петербург учиться, и останешься ты один-одинешенек, без подпорки.

— Никуда он не уедет! Не выдумывай! — резко оборвал его старшина.

— Уедет! Обязательно уедет! Это уж без тебя порешили в Оренбурге князья, старый и молодой, и вот тебе, агай, фарман генерал-губернатора!

Азамат вынул из-за пазухи конверт, прошитый суровой ниткой, заляпанный сургучными печатями.

К казенным пакетам старшина относился с религиозным почитанием.

Трясущейся рукой принял он от Азамата конверт, беспомощно опустился тут же на крыльце на ступеньку и потребовал, чтобы немедленно отыскали сына.

— Видишь! — торжествовал Азамат. — А ты меня обижаешь, мол, бестолковый!

Вышел запыхавшийся Кахым, долго, бережно распечатывал пакет, сперва прочитал про себя, шевеля губами, а затем вслух, твердо чеканя русские слова, и просиял, прижав приказ Волконского к груди, подпрыгнул от радости, как мальчик:

— Атай! Это приказ генерал-губернатора!.. Меня посылают учиться.

— А я что говорю! — подхватил Азамат. — В Оренбурге все про приказ знают. И башкиры, и русские рады за Кахыма.

Ильмурза совсем обмяк, силился осадить нахального Азамата, но лишь жалко улыбался и наконец пролепетал:

— Улым, оставайся!.. Заклинаю Аллахом! Я припаду с нижайшей просьбой к коленям его сиятельства, он сжалится над моими сединами и не разлучит сына с отцом. Единственного сына! Старший погиб на фронте, хоть младшего бы спасли.

Кахым испугался:

— Не губи, атай! Я же сам просил князя Сергея послать меня учиться! Раз в жизни выпадает башкирскому парню такая удача. Это же счастье неслыханное — учиться. Полковником стану, а отличусь на войне — и генералом!

— Убьют тебя на войне, — с безнадежной тоскою сказал старик. — А здесь не убьют, и станешь майором. Хе, башкирскому джигиту стать майором — достойно.

— А башкиры не люди, что ли?

— Люди-то мы люди,

да ведь окрестят тебя там, обязательно окрестят, — вздохнул Ильмурза и вдруг перевел взгляд на Азамата, затопал ногами, зарычал: — Вон со двора! За верную службу спасибо, и — марш!..

С Азамата мудрено было сбить спесь:

— Из спасибо тулуп не сошьешь, агай! Выполни мою просьбу.

— Аллах всемилостивый, не сегодня же! — застонал Ильмурза и выразительно показал на Кахыма. — Приходи на неделе, поговорим.

— Если обещаешь, то обожду, — согласился Азамат с неожиданным добродушием.

Едва калитка за ним захлопнулась, Кахым спросил:

— Чего это он хочет?

— Окончательно обнаглел!.. Хочет, видишь ли, чтобы я назначил его пятидесятником и отдал за него вдобавок Танзил ю!..

Сердце Кахыма екнуло, выровнялось и забилось часточасто.

— Кем его назначить и куда назначить — твое право старшины юрта, но если Танзиля-енгэй ему по душе, отдай! — нарочито безразличным тоном сказал он.

— И впустить этого разбойника в нашу семью?.. Да? Скорее я сам… — Он понизил голос и сообщил таинственно: — Если хочешь знать, Танзиля словно рехнулась. Что Азамат? И от тебя отреклась. Рассердилась, глаза горят… «Не нужны мне никакие мужья! А кайнеш — брат родной. Останусь вашей дочерью».

Кахым возблагодарил великодушие Танзили и в то же время почувствовал горечь утраты.

— Значит, пусть живет пока по своему разумению, — сказал он задумчиво.

— И мать так же говорит. Обычай обычаем, а насильно отдавать сноху замуж не положено. Сын, может, ты сам уговоришь Танзилю? Сговорились бы без калыма…

«Для тебя самое главное — деньги из дома на калым не выпускать!»

— И свадьбу бы сыграли без проволочки! — Отец построжал и заговорил властно: — Пока не женишься, Петербурга тебе не видать как своих ушей. Не отпущу!.. Не отпущу!.. — Он заколотил кулаком по своей коленке. — Не отпущу, заруби себе на носу.

— Отец, у меня есть девушка на примете. Посылай сватов к ее отцу.

— Во всей округе нет достойной тебя и… меня девушки! — Ильмурза описал рукою плавный круг над головою.

— А Танзиля-енгэй?

— Танзиля — своя, она сноха, она вдова твоего брата, — терпеливо объяснял Ильмурза.

Но о калыме на этот раз отец умолчал.

— Не прикажешь ли послать сватов к дочери начальника кантона? — с нескрываемой издевкой спросил Ильмурза.

— К дочери не посылай, а к его падчерице Сафие шли сегодня же! — пылко воскликнул Кахым.

— Ты ее знаешь?

— И знаю, и люблю!

Ильмурза, поглаживая бороденку, тянул глубокомысленно:

— Да-а-а… Дела-а-а… Должности Бурангула и старшины юрта несходные. Да-а-а… А впрочем? Я богатею год от года, ты учишься в Петербурге… Да-а-а… С помощью Буранбая, с благоволения Аллаха… Седлай коня, скачи на кордон к Буранбаю за советом.