Север и Юг

Гаскелл Элизабет

— Позвольте мне сказать, мисс Хейл, что вы довольно преждевременно выразили свое разочарование. Я взял Хиггинса на работу.

— Я рада, — холодно ответила она.

— Он рассказал мне, что повторил вам мои слова, которые я произнес утром о… — Мистер Торнтон замешкался.

Маргарет продолжила:

— О том, чтобы женщина не совала нос не в свои дела. Вы с полным правом можете выражать свое мнение — совершенно справедливое, я не сомневаюсь. Но, — продолжила она чуть более настойчиво, — Хиггинс не сказал вам всей правды.

Слово «правда» напомнило ей о собственной неправде, и она внезапно замолчала, чувствуя себя крайне неловко.

Мистера Торнтона поначалу озадачило ее молчание, но потом он вспомнил, как она солгала, и все, что этому

предшествовало.

— Всей правды! — повторил он. — Всю правду говорят редко. Я уже перестал надеяться на это. Мисс Хейл, вы не хотите мне ничего объяснить? Должны же вы понимать, что я вынужден думать.

Маргарет молчала. Она раздумывала, не нарушит ли любое объяснение ее преданности Фредерику.

— Нет, — сказал он. — Я больше не буду спрашивать. Возможно, я ввожу вас в искушение. Я сохраню вашу тайну. Но позвольте мне сказать, вы подвергаете себя большому риску, поступая так неосмотрительно. Я говорю только как друг вашего отца. Если у меня и были другие намерения или надежда, то, конечно, все прошло. Меня это больше не интересует.

— Я знаю об этом, — сказала Маргарет, заставляя себя говорить безразличным, небрежным тоном. — Я представляю, что вы можете обо мне думать, но это тайна другого человека, и я не могу открыть ее вам, не причинив ему вреда.

— Я не имею ни малейшего желания выведывать тайны того джентльмена, — сказал он, начиная сердиться. — Мой собственный интерес… просто дружеский. Вы можете мне не верить, мисс Хейл, но, несмотря на преследование, которым, боюсь, я угрожал вам когда-то… все закончилось. Все прошло. Вы верите мне, мисс Хейл?

— Да, — ответила Маргарет тихо и печально.

— Тогда, в самом деле, я не вижу никакой причины для нас идти дальше вместе. Я думал, возможно, вы захотите мне что-нибудь сказать, но я вижу, что мы чужие друг другу. Если я убедил вас, что мое глупое увлечение вами совершенно прошло, позвольте пожелать вам всего доброго. — И он ушел очень поспешно.

«Что он имеет в виду? — думала Маргарет. — Что он имел в виду, когда говорил так, будто я всегда думала, что он любит меня, хотя я знаю, что это не так, не может он любить. Его мать, уж конечно, высказала ему все эти жестокие слова обо мне. Но я не полюблю его. Я хозяйка своему сердцу и смогу контролировать это нелепое, странное, несчастное чувство, которое искушало меня предать моего дорогого Фредерика, чтобы я могла восстановить себя в его добром мнении — добром мнении человека, который причинил мне столько боли, сказав мне, что я ничего для него не значу. Успокойся, бедное сердечко! Наберись бодрости и отваги. Мы с тобой сумеем позаботиться друг о друге, если нас бросили и оставили в одиночестве».

Этим вечером Маргарет почти напугала мистера Хейла своей веселостью. Она непрерывно шутила, словно ее природное чувство юмора вдруг обострилось до чрезвычайности. И хотя в том, что она говорила, был оттенок горечи и хотя ее воспоминания об обществе на Харли-стрит были приправлены сарказмом, отец не стал упрекать ее, потому что радовался, видя дочь такой беззаботной. В разгар вечера ее позвали вниз переговорить с Мэри Хиггинс, и, когда она вернулась, мистеру Хейлу показалось, что он заметил следы слез на ее щеках. Но возможно, ему показалось, потому что она принесла хорошие новости: Хиггинс получил работу на фабрике Торнтона. Как бы то ни было, Маргарет почувствовала себя подавленной и поняла, что не сможет продолжать разговор так же оживленно, как делала до сих пор. В последующие несколько дней ее настроение часто менялось, и мистер Хейл уже начал беспокоиться за нее, когда они получили новости, предвещавшие некоторые перемены и разнообразие в их жизни. Мистер Белл прислал еще одно письмо, в котором подтвердил свое намерение навестить их. Мистер Хейл надеялся, что ожидание его старого оксфордского друга придаст мыслям Маргарет новый приятный поворот, так же как ему самому. Маргарет пыталась проявлять интерес к тому, что радовало отца, но у нее не было сил, чтобы заботиться еще и о каком-то мистере Белле, будь он

хоть двадцать раз ее крестным. Ее больше воодушевило письмо от Эдит, полное соболезнований, изобилующее подробностями о ней самой, ее муже и сыне. И в конце письма говорилось, что, хотя мягкий климат Корфу как нельзя лучше подходит для ребенка, миссис Шоу постоянно твердит о возвращении в Англию. Эдит предполагала, что, возможно, капитан Леннокс вскоре сменит место службы и они будут жить, как прежде, в старом доме на Харли-стрит, который покажется им пустым и унылым без Маргарет. Маргарет тосковала по этому старому дому и безмятежному спокойствию той прежней, упорядоченной и монотонной, жизни. В те времена такая жизнь порой казалась ей утомительной. Но с тех пор судьба уготовила ей столько ударов, что она чувствовала себя измученной, борясь сама с собой. Теперь Маргарет надеялась, что однообразная жизнь даст ей возможность отдохнуть и восстановить силы. Поэтому она начала задумываться о длительном визите к Ленноксам по их возвращении в Англию. В настоящее время ей казалось, будто вся ее жизнь так или иначе связана с мистером Торнтоном, она не могла забыть его, несмотря на все старания. Когда она навещала Хиггинсов, там говорили о нем. Мистер Хейл возобновил с ним совместные чтения и без конца цитировал его. Даже визит мистера Белла напоминал о том, что мистер Торнтон был его арендатором. Мистер Белл писал, что ему, должно быть, придется провести много времени с мистером Торнтоном, согласовывая новые условия аренды.

ГЛАВА XL

НЕ В ЛАД

Маргарет не ждала, что визит мистера Белла доставит ей удовольствие. Она лишь надеялась, что он обрадует ее отца, но когда приехал мистер Белл, они с Маргарет сразу же стали добрыми друзьями. Он признался, что она пришлась ему по сердцу, но заявил, что в том не было ее заслуги. Она, по его словам, завоевала его расположение, унаследовав свою власть над ним от отца. Маргарет в ответ утверждала, что он по-прежнему бодр и молод, несмотря на то что носит профессорскую шапочку и мантию.

— У вас молодое сердце — вот что я имею в виду. Боюсь, однако, я должна признать, что считаю ваши суждения самыми банальными и устаревшими из всех, что я слышала за последнее время.

— Слушая вашу дочь, Хейл, можно сказать, что жизнь в Милтоне совсем ее испортила. Она — демократка, красная республиканка, член Мирного общества, социалистка…

— Папа, это из-за того, что я поддерживаю прогресс в торговле. Мистер Белл предпочел бы обменивать звериные шкуры на желуди.

— Нет, нет. Я бы копался в земле и выращивал картофель. И я бы стриг шерсть животных и ткал бы из нее полотно. Не преувеличивайте, барышня. Но я устал от этой суеты. Все стремятся опередить друг друга в погоне за богатством.

— Но не каждый может сидеть в уютных кабинетах колледжа, позволяя своему богатству расти и не прилагая к этому никаких усилий. Без сомнения, многие здесь были бы рады, если бы их богатство росло, как ваше, а они бы не беспокоились о нем, — сказал мистер Хейл.

— Я не думаю, что они были бы рады. Им нравится вся эта суета и борьба. А что до того, чтобы сидеть спокойно и учиться у прошлого или создавать будущее, добросовестно придумывая пророчества… Что ж! Уф! Я не верю, что в Милтоне найдется хоть один человек, который умеет сидеть спокойно. Ведь это — великое искусство.

— А жители Милтона, я полагаю, думают, что оксфордцы не умеют двигаться. Было бы неплохо, если бы они немного пообщались.

— Это пошло бы милтонцам на пользу. Им идет на пользу многое из того, что не доставляет удовольствия другим.

— А разве вы не считаете себя жителем Милтона? — спросила Маргарет. — Я думала, вы гордитесь своим городом.

— Признаюсь, что не вижу, чем можно гордиться. Если вы приедете в Оксфорд, Маргарет, я покажу вам места, которыми можно гордиться.

— Да будет вам! — сказал мистер Хейл. — Мистер Торнтон придет к нам сегодня на чай, а уж он гордится Милтоном так же, как вы — Оксфордом. Может быть, вы оба настроитесь более либерально.