Север и Юг
Шрифт:
— Тогда тебе лучше пойти к Хэмперу, чтобы он дал тебе работу. Мне пришлось уволить сотню моих лучших рабочих только потому, что они пошли за тобой и тебе подобными. И ты думаешь, теперь я возьму тебя? С тем же успехом я могу кинуть горящую головню в хлопок.
Хиггинс повернулся, чтобы уйти. Потом, вспомнив о Баучере, он опять повернулся к мистеру Торнтону, решившись на величайшую уступку, на какую только был способен.
— Я обещаю вам, хозяин, что не скажу ни слова против вас, если вы будете справедливы к нам. И я обещаю больше — я обещаю, что, когда увижу, что вы говорите неверно и поступаете несправедливо, я сначала поговорю с вами лично, и это будет честное предупреждение. И если вы и я не сойдемся во мнениях о вашем поступке, вы можете уволить меня в течение часа.
— Ну и ну! Ты высокого мнения о себе!
— Ну, мы разошлись обоюдно, недовольные друг другом. Я не дал обещаний, которые требовались, а без этого они не захотели меня взять. Поэтому я могу принять любое другое предложение. И как я уже сказал, хотя мне не следовало этого говорить, я хороший мастер и надежный человек… особенно если удержаться от выпивки. И удержусь, пускай никогда не делал этого раньше.
— Чтобы отложить больше денег на другую забастовку, я полагаю?
— Нет! Я был бы рад, если бы до этого дело не дошло. Я приберег бы эти деньги для вдовы и детей человека, который сошел с ума из-за ваших штрейкбрехеров и потерял свое место из-за Пэдди, [42] который не мог отличить утка от основы.
— Ну, если у тебя такие добрые намерения, тебе лучше приняться за какое-нибудь другое дело. Я бы не советовал тебе оставаться в Милтоне. Тебя здесь слишком хорошо знают.
— Будь сейчас лето, — ответил Хиггинс, — я бы подался в Ирландию в землекопы, или на сенокос, или куда-нибудь еще и никогда бы не вернулся в Милтон. Но сейчас зима, а дети будут страдать от голода.
42
Пэдди — шутливое прозвище ирландцев.
— Хороший землекоп из тебя бы получился! Ты бы не смог сделать и половины дневной нормы против ирландца.
— Я бы и оплату попросил за полдня вместо двенадцати часов, лишь бы сделать половину дневной нормы вовремя. Вы не знаете другого места, где они могли бы испытать меня, подальше от фабрик, если я, как вы говорите, «горящая головня»? Я бы согласился работать за любое жалованье, которое бы мне предложили, ради этих детей.
— Разве ты не понимаешь, кем будешь? Ты будешь штрейкбрехером. Ты будешь получать меньше, чем другие рабочие, — и все ради детей другого человека. Вспомни, как жестоко вы обошлись с беднягой, который тоже хотел заработать деньги ради собственных детей. Это вы, с вашим союзом, довели его до такого состояния. Нет! Нет! Если только вспомнить, как вы обошлись с бедными ирландцами… Я отвечаю «нет!». Я не дам тебе работы. Я не буду говорить, что не верю тебе. Мне ничего об этом не известно. Может, это правда, может, нет. Во всяком случае, это маловероятно. Разговор окончен. Я не дам работы. Вот и весь ответ.
— Да, сэр, я понял. Я бы никогда не побеспокоил вас, но меня попросила прийти та, которая думала, что вы способны к состраданию. Она ошибалась, и я заблуждался. Но я не первый мужчина, которого ввела в заблуждение женщина.
— В следующий раз, вместо того чтобы тратить твое и мое время, скажи ей, чтобы она не лезла не в свое дело. Я убежден, что женщины — это корень всех зол в этом мире. Убирайся!
— Я признателен вам за вашу доброту, хозяин, и больше всего за ваше вежливое «прощайте».
Мистер Торнтон не удостоил его ответом. Но, выглянув в окно минуту спустя, он был поражен худой, сгорбленной фигурой, выходившей со двора фабрики. Она разительно отличалась от прямой и твердой осанки человека, говорившего с ним. Мистер Торнтон прошел в сторожку привратника:
— Долго этот человек, Хиггинс, ждал меня, чтобы поговорить?
— Он уже стоял за воротами, когда еще не было восьми, сэр. По-моему, с того самого времени он так и стоял там.
— А сейчас?..
— Как раз час, сэр.
«Пять часов, — подумал мистер Торнтон, — это нестерпимо долго для человека, вынужденного ждать с надеждой и страхом».
ГЛАВА XXXIX
ЗАРОЖДЕНИЕ ДРУЖБЫ
Покинув миссис Торнтон, Маргарет закрылась в своей спальне. Находясь в сильном волнении, она по привычке стала расхаживать по комнате. Но, вспомнив, что в этом доме тонкие стены и каждый ее шаг слышен в соседней комнате, она села и не вставала, пока не услышала, что миссис Торнтон ушла. Маргарет повторила про себя весь их разговор, слово в слово, а потом сказала себе с тяжелым вздохом: «По крайней мере, ее слова не ранили меня. Они не причинили мне боли, потому что я невиновна и у меня вовсе не было тех побуждений, что она приписала мне. Но все же горько думать, что любой человек… любая женщина… может так легко поверить в это. Как это тяжело и грустно! Она не обвиняла меня в том, что я солгала, — она не знает об этом. Он никогда не расскажет ей: я могла бы догадаться, что он не скажет!»
Маргарет вскинула голову, как будто гордилась деликатным участием, которое проявил по отношению к ней мистер Торнтон. Но тут же новая мысль пришла ей на ум и заставила в волнении стиснуть руки: «Он тоже, должно быть, принял бедного Фредерика за моего возлюбленного. — Маргарет покраснела при одной мысли об этом. — Теперь я поняла это. Он не только знает о моей лжи, но и верит в то, что кто-то еще любит меня. И что я… О боже!.. О боже! Что мне делать? О чем я думаю? Почему меня так волнует, что он думает, когда я уже потеряла его уважение из-за того, что сказала неправду? Я не знаю почему. Но мне так грустно! О, какой несчастный год! Я будто шагнула из детства сразу в старость. У меня не было юности… и не будет зрелости. И нет надежды стать зрелой женщиной — я никогда не выйду замуж. Меня ожидают только заботы и печали, как будто я старуха с ужасным характером. Я устала постоянно делиться своей силой. Я могу вынести все для папы, потому что иначе быть не может. Это моя святая обязанность. И я думаю, я смогу это вынести вопреки всему, во всяком случае, я смогла найти силы возразить на несправедливые, нелепые подозрения миссис Торнтон. Но так тяжело сознавать, что он совершенно не понял меня. Что произошло, отчего мне сегодня так тоскливо? Я не знаю. Знаю только, что ничего не могу изменить. Наверное, я должна иногда уступать. Нет уж, я не уступлю… — сказала она себе, вставая. — Я не буду… я не стану думать о себе и своем положении. Я не стану разбираться в своих чувствах. От этого сейчас не будет толку. Когда-нибудь, если доживу до старости, я буду сидеть у огня и, глядя на тлеющие угли, мечтать о жизни, которая у меня могла бы быть».
Все это время Маргарет поспешно одевалась, останавливаясь время от времени, чтобы нетерпеливым жестом смахнуть слезы — они выступали на глазах, несмотря на всю ее отвагу.
«Наверняка многие женщины совершают такие же печальные ошибки, как и я, и обнаруживают их слишком поздно. И как гордо и дерзко я говорила с ним в тот день! Но тогда я этого не понимала. Это пришло ко мне постепенно, и я не знаю, когда все началось. Но я не сдамся. Пусть мне будет трудно вести себя с ним по-прежнему, сознавая, что теперь все изменилось. Но я буду очень спокойной и сдержанной, я буду мало говорить. Да я и не встречусь с ним — он явно избегает нас. Это было бы хуже всего. Однако неудивительно, что он избегает меня, поверив в то, что увидел».
Маргарет вышла из дому и быстро зашагала к окраине города, пытаясь отогнать воспоминания.
Когда она вернулась домой, отец сказал ей:
— Умница! Ты была у миссис Баучер. Я бы навестил ее, если бы до обеда у меня было свободное время.
— Нет, папа, я не была у нее, — ответила Маргарет, краснея. — Я даже не думала о ней. Но я пойду сразу после обеда. Я схожу, пока ты будешь отдыхать.
И Маргарет сдержала обещание. Миссис Баучер была очень больна — серьезно больна, а не просто хандрила. Добрая и рассудительная соседка, которая приходила на днях, взяла все дела по дому в свои руки. Детей отправили к соседям. После обеда Мэри Хиггинс забрала троих самых младших к себе, а Николас отправился за врачом. Он все еще не вернулся. Миссис Баучер становилось все хуже, и ожидание становилось все более тягостным. Маргарет подумала, что ей стоит пойти и навестить Хиггинсов. Тогда она, возможно, узнает, удалось ли Николасу обратиться с просьбой к мистеру Торнтону.