Север и Юг
Шрифт:
— Наконец-то ты отдаешь должное мистеру Торнтону, — сказал мистер Хейл, ущипнув ее за ухо.
У Маргарет странно защемило сердце, и она ничего не смогла ответить.
«О, — подумала она, — если бы я была мужчиной, если бы я могла завтра пойти к нему, выслушать его упреки и честно признать, что заслужила их! Как тяжело терять друга именно тогда, когда начинаешь ценить его! Как нежно он относился к моей дорогой маме! Если бы она еще была жива, я бы так хотела, чтобы он бы пришел, и тогда я наконец узнала бы, как низко пала в его глазах».
ГЛАВА XXXVIII
ОБЕЩАНИЯ ИСПОЛНЕНЫ
Мистера Торнтона более всего мучило не то, что Маргарет солгала, — хотя она сама считала, что он изменил свое мнение о ней именно по этой причине, — но то, что эта ложь была связана с ее возлюбленным. Он не мог забыть, каким взглядом обменялись они с тем, другим человеком — взглядом любящим и искренним, полным доверия и нежности. Воспоминание просто жгло его, а видение возникало перед глазами, куда бы он ни шел и что бы ни делал. Он скрипел зубами при одной мысли о том, что Маргарет встречалась с возлюбленным в сумерках и в месте, удаленном от дома и довольно редко посещаемом. Поначалу врожденное благородство заставляло его предположить, что все происшедшее могло быть случайным, невинным и заслуживающим оправдания, пока однажды он не признал ее право любить и быть любимой. Разве у него были причины отрицать ее право любить? Разве ее слова не были так жестоко убедительны, когда она отвергла его любовь? Она, без сомнения, могла приятно проводить время, прогуливаясь с кем-то в поздний час. Но эта ложь! Она могла свидетельствовать только о том, что Маргарет было что скрывать и что она скрывала это сознательно, хотя это было так не похоже на Маргарет. Мистер Торнтон отдавал должное ее правдивости, хотя, если бы мисс Хейл оказалась недостойной его уважения, ему стало бы легче. Но именно этим и объяснялись все его мучения: он так сильно любил ее, что, несмотря на все ее ошибки, находил в ней такое совершенство и очарование, как ни в какой другой женщине. Однако он допускал, что Маргарет так привязана к другому мужчине, так увлечена своим чувством к нему, что поступилась собственными убеждениями. Ложь, которой она запятнала себя, подтверждала, насколько безоглядно она любила другого — этого темноволосого, стройного, элегантного красавца, столь не похожего на него самого — неотесанного, угрюмого верзилу. Мистер Торнтон терзался муками жестокой ревности. Он не мог забыть, как те двое смотрели друг на друга! Он бы положил свою жизнь к ее ногам за один такой взгляд, за мгновение нежности! Он дорожил воспоминанием о минуте, когда она бросилась защищать его от обезумевшей толпы, но теперь понимал, что это было всего лишь порывом благородной души, а не проявлением любви, — теперь, когда он увидел, какой нежной и очаровательной она становилась рядом с мужчиной, которого на самом деле любила. Он, не жалея себя, повторял ее слова: «Ради любого человека во всей этой толпе я сделала бы то же самое, может даже более охотно, чем ради вас». Она совершила это вообще не ради него, а для того только, чтобы удержать толпу от кровопролития. Но этот мужчина, ее тайный возлюбленный, не делил ее ни с кем. Взгляды, слова, пожатие рук, ложь, тщательно скрываемая тайна — все принадлежало ему одному.
Никогда еще мистер Торнтон не был так раздражителен. Он стал резок и немногословен, а порою откровенно груб со всеми, кто обращался к нему. Осознав это, он был задет. Нет уж, он всегда гордился своим самообладанием и сумеет сохранить его и впредь. Поэтому он обуздывал свою раздражительность и вел себя сдержанно, но обуздать терзавшие его мысли он не мог, и положение все усугублялось. Дома он стал более молчаливым, а вечерами обычно ходил взад и вперед по комнате, что весьма рассердило бы его мать, если бы так вел себя кто-то другой. Но она не склонна была проявлять снисхождение даже к любимому сыну.
— Может, ты прекратишь метаться? Присядь на минуту. Мне нужно кое-что сказать тебе.
Он послушно уселся на стул возле стены.
— Я
— Прекрасно. Я полагаю, другие кухарки справятся не хуже.
— Чего еще ждать от мужчины! Я ведь переживаю не из-за того, что она хорошо готовит, а из-за того, что она давно в нашем доме и прекрасно знает весь уклад. Кстати, она рассказала мне кое-что о твоем друге мисс Хейл.
— Мисс Хейл мне не друг. Мой друг — мистер Хейл.
— Рада это слышать, потому что, будь она твоим другом, тебя встревожило бы то, о чем рассказала Бетси.
— Расскажи мне, — сказал он безразличным тоном, каким разговаривал в последнее время.
— Бетси говорит, что той ночью, когда ее возлюбленный… Я забыла его имя — она всегда называла его «он»…
— Леонардс.
— Той ночью, когда Леонардса в последний раз видели на станции, когда он в последний раз был на смене, мисс Хейл была там, прогуливалась с молодым человеком, который, как полагает Бетси, убил Леонардса, ударив его или толкнув.
— Леонардс умер не от удара или толчка.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я спрашивал хирурга в лазарете. Он рассказал мне, что у Леонардса было запущенное заболевание внутренних органов, вызванное неумеренным пьянством. Хирург не мог сказать с определенностью, был ли последний приступ вызван излишней выпивкой или падением.
— Падением! Каким падением?
— Которое последовало от удара или толчка, о котором говорила Бетси.
— Его ударили или толкнули?
— Полагаю, что так.
— И кто это сделал?
— Следствия не было, поэтому я не могу сказать.
— Но мисс Хейл была там?
Он не ответил.
— С молодым мужчиной?
Мистер Торнтон опять промолчал. Наконец он сказал:
— Я сказал тебе, мама, расследования не было… Не было следствия. Я имею в виду, судебного расследования.
— Бетси говорит, что Вулмер — она его знает, он работает в бакалейной лавке в Крэмптоне — может поклясться, что мисс Хейл была на станции в тот час, прогуливалась туда-сюда с молодым мужчиной.
— Не понимаю, почему нас это должно волновать. Мисс Хейл вольна поступать так, как пожелает.
— Рада услышать это от тебя, — с чувством ответила миссис Торнтон. — Разумеется, это не имеет большого значения для нас, тем более для тебя — после всего случившегося. Но я… я обещала миссис Хейл, что не позволю ее дочери поступать неподобающим образом, и я не оставлю ее без совета и предостережения. Я непременно выскажу ей свое мнение о ее поведении.
— Не вижу ничего неподобающего в ее поведении в тот вечер, — сказал мистер Торнтон, вставая и подходя к матери.
Он остановился у камина, повернувшись лицом к стене.
— Тебе бы не понравилось, если бы Фанни увидели поздно вечером в уединенном месте с молодым мужчиной. Я уж не говорю о том, что ее мать тогда еще не похоронили. Тебе бы понравилось, если бы твою сестру застал в такой компании помощник бакалейщика?
— Во-первых, прошло не так уж много времени с тех пор, как я сам был помощником торговца мануфактурой, и то обстоятельство, что помощник бакалейщика заметил какой-то поступок, в моих глазах не меняет самого поступка. Во-вторых, между мисс Хейл и Фанни существует большая разница. Смею предположить, что у первой могли быть веские причины, вынудившие ее пренебречь условностями. Не думаю, что Фанни способна руководствоваться вескими причинами и вообще совершать самостоятельные поступки. Ей нужно, чтобы ее опекали. А мисс Хейл, я полагаю, в попечительстве не нуждается.
— Насчет твоей сестры верно подмечено! В самом деле, Джон, можно сказать, что мисс Хейл поспособствовала тому, чтобы ты стал более проницательным. Она вынудила тебя сделать ей предложение, бесстыдно выказав поддельное расположение к тебе, и в то же время поощряла того молодого мужчину, в чем я не сомневаюсь. Теперь мне все понятно. Я полагаю, ты ведь тоже считаешь, что он — ее возлюбленный…
С искаженным от муки лицом он повернулся к матери:
— Да, мама. Я верю, что он — ее возлюбленный.