Север и Юг
Шрифт:
— На этот раз я не понимаю, о чем вы говорите. Не снизойдете ли вы, жители Милтона, до того, чтобы поведать Оксфорду о ваших сегодняшних трудностях? Вы еще не испытали нас.
Мистер Торнтон рассмеялся:
— Я говорил о том, что беспокоило нас в последнее время. О забастовках, которые мы преодолели, понеся немалые потери. И все же последняя забастовка, из-за которой я страдаю, заслуживает уважения.
— Заслуживающая уважения забастовка! — произнес мистер Белл. — Звучит так, будто вы зашли слишком далеко в своем поклонении Тору.
Маргарет скорее почувствовала, чем увидела, что мистер Торнтон недоволен тем, что его серьезные слова снова обратили в шутку. Она попыталась увести разговор от темы, когда один собеседник слишком мало ею интересовался, а
— Эдит пишет, что на Корфу она нашла набивной ситец лучше и дешевле, чем в Лондоне.
— Неужели? — спросил ее отец. — Я думаю, что Эдит, должно быть, преувеличивает. Ты уверена в этом, Маргарет?
— Я уверена, она так и написала, папа.
— Тогда и я в это верю, — сказал мистер Белл. — Маргарет, я настолько верю в вашу правдивость, что ее с лихвой хватит и на вашу кузину. Я не думаю, что ваша кузина могла преувеличить.
— Мисс Хейл отличается правдивостью? — с горечью спросил мистер Торнтон.
Но уже в следующий момент он готов был прикусить свой язык. Кто он такой? И почему он должен стыдить ее? Каким злым он был сегодня вечером: сначала ворчал, потому что его так долго удерживали вдали от нее, потом его рассердило упоминание имени, которое, как он решил, принадлежало более удачливому возлюбленному. Потом он огрызался из-за того, что его задевали недостаточно серьезные, по его мнению, фразы доброго старого друга и собеседников, чьи манеры были хорошо известны мистеру Торнтону, знакомому с ним уже несколько лет. А затем заговорил с Маргарет так грубо! Она не встала и не покинула комнату, как делала это раньше, когда его грубость или манеры сердили ее. Она сидела безмолвно, бросив на него мимолетный взгляд, полный огорченного удивления, из-за чего ее глаза стали похожи на глаза ребенка, который получил неожиданный отказ. Печаль заполнила ее взгляд, а затем Маргарет опустила глаза и склонилась над шитьем, не произнеся ни слова. Но мистер Торнтон не мог не смотреть на нее, он увидел, как, вздохнув, она затрепетала. Он почувствовал то, что почувствовала бы мать, что «журит дитя, качая колыбель», если бы ей пришлось уйти до того, как улыбка уверила ребенка в возвращении ее любви. Он отвечал резко и коротко. Он раздражался и сердился, не в состоянии отличить шутку от серьезности, и жаждал только встретить взгляд Маргарет, услышать от нее хоть слово, чтобы пасть перед ней на колени в раскаянии и смирении. Но она не смотрела на него и не говорила ни слова. Ее тонкие пальцы порхали над шитьем так резво и безостановочно, как будто она занималась этим всю жизнь. Он ей безразличен, подумал мистер Торнтон, иначе неистовая сила его желания заставила бы ее поднять глаза, хотя бы только на мгновение, чтобы прочитать запоздалое раскаяние в его взгляде. Он мог бы поразить ее прежде, чем уйти, произнеся какую-нибудь явную резкость, чтобы заслужить право рассказать ей о раскаянии, что терзало его сердце. Хорошо, что долгая прогулка на свежем воздухе выветрила эти мысли из его головы. К нему вернулась мрачная решимость: впредь он постарается видеть Маргарет как можно реже — ее лицо и фигура, звуки ее голоса, словно нежные переливы совершенной мелодии, имели над ним такую власть, что выводили его из равновесия. Что ж! Он узнал, что любовь — острая боль, жестокое пламя. Но, пройдя через это горнило, он достигнет спокойной зрелости, станет опытнее и человечнее, познав великое чувство.
Как только мистер Торнтон вышел из комнаты, Маргарет поднялась со своего места и стала медленно сворачивать шитье. Оно казалось непомерно тяжелым для ее слабых рук. Во всем ее облике сквозила усталость. Когда все трое стали прощаться перед сном, мистер Белл высказал осуждение мистеру Торнтону:
— Я никогда не видел человека, настолько избалованного успехом. Он совершенно не переносит шуток. Кажется, все болезненно затрагивает его достоинство. В прошлом он был простым и славным, как ясный день. Его нельзя было обидеть, потому что в нем не было тщеславия.
— Он и сейчас не тщеславен, — сказала Маргарет, отворачиваясь от стола и
Мистер Белл внимательно посмотрел на нее поверх очков. Маргарет встретила его взгляд с полнейшей невозмутимостью, но, как только она вышла из комнаты, он сказал:
— Хейл! Вам не приходило в голову, что Торнтон и ваша дочь испытывают, как говорят французы, tendresse [47] друг к другу?
47
Симпатия, нежность (фр.).
— Не может быть! — сказал мистер Хейл, сначала пораженный, а потом взволнованный его словами. — Нет, я уверен, вы ошибаетесь. Я почти уверен, что вы ошибаетесь. Если что-то и есть, то только со стороны Торнтона. Бедняга! Я надеюсь, что он не думает о ней, поскольку уверен, что она не полюбит его.
— Ну! Я холостяк и всю свою жизнь держался подальше от романов, поэтому на мое мнение не стоит полагаться. Но я бы сказал, что и у Маргарет заметны явные признаки!
— Нет, я уверен, вы ошибаетесь, — ответил мистер Хейл. — Она, может, и нравится ему, хотя порой обращается с ним не слишком учтиво. Только не она! Маргарет никогда не думала о нем, я уверен! Ей такое даже в голову не придет.
— А вот в сердце, по-моему, вошло. Но я могу и ошибаться. Впрочем, прав или не прав, а я очень хочу спать. Итак, нарушив ваш безмятежный сон своими неуместными фантазиями, я удалюсь к себе со спокойной душой.
Мистер Хейл решил, что не будет волноваться из-за подобной бессмысленной идеи, а потому лежал без сна, заставляя себя не думать об этом.
На следующий день мистер Белл, прощаясь, предложил Маргарет рассчитывать на его помощь и защиту во всех затруднениях, какими бы они ни были. А мистеру Хейлу он сказал:
— Ваша Маргарет завладела моим сердцем. Позаботьтесь о ней, она редкий человек и слишком хороша для Милтона — пожалуй, подходит только для Оксфорда. Я имею в виду, для города, а не для его обитателей. Пока что я не вижу там пары для нее. Как только увижу подходящего молодого человека, тут же привезу его сюда и поставлю его рядом с нашей барышней, как джинн из арабских сказок доставил принца Карама прямо к невесте — сказочной принцессе Бадур.
— Я прошу вас не делать ничего подобного. Вспомните о происшедших несчастьях. И, кроме того, я не могу обойтись без Маргарет.
— Ну ладно. Пожалуй, лучше, если она будет заботиться о нас еще лет десять, когда мы превратимся в двух сварливых, больных стариков. Серьезно, Хейл! Мне бы хотелось, чтобы вы уехали из Милтона. Это самое неподходящее для вас место, хотя именно я рекомендовал вам его. Если бы вы уехали, я бы отринул все сомнения и согласился принять бенефиций при колледже. А вы с Маргарет могли бы приехать и жить в пасторате: вы стали бы мирским священником и избавили бы меня от забот о бедной пастве. А она была бы нашей домохозяйкой — деревенской леди Баунтифул [48] и по вечерам читала бы нам перед сном. Я был бы счастлив жить такой жизнью. Что вы об этом думаете?
48
Леди Баунтифул — женщина, которой доставляет удовольствие показывать людям, как она богата и щедра, раздавая вещи бедным людям.
— Никогда! — решительно ответил мистер Хейл. — Я уже заплатил страданиями за самую большую перемену в своей жизни. Здесь я буду доживать свои дни, и здесь я буду похоронен и позабыт.
— Все же я не отказываюсь от своих намерений. Только я не стану вас ими искушать — пока. Где наша несравненная Жемчужина? Подойдите, Маргарет, поцелуйте меня на прощание. И не забывайте, моя дорогая, где вы можете найти настоящего друга и помощь, которую он будет в силах оказать вам. Вы — мое дитя, Маргарет. Помните это, и благослови вас Бог!