Север и Юг
Шрифт:
Произнеся эти слова, он снова отвернулся, содрогаясь всем телом, как от невыносимой боли, и закрыл лицо рукой. И прежде чем она успела снова заговорить, резко обернулся:
— Мама, он — ее возлюбленный, кем бы он ни был. Но ей нужна помощь и совет женщины. Она может испытывать трудности или подвергаться соблазнам, о которых мне неизвестно. Но боюсь, что они есть. Я не хочу ничего знать о них. Но ты всегда была доброй… Да! Доброй и нежной матерью. Пойди к ней, завоюй ее доверие и подскажи ей, как лучше поступить. Я знаю, здесь что-то не так, должно быть, что-то терзает ее.
— Ради бога, Джон! — сказала миссис Торнтон, совершенно потрясенная. — Что ты имеешь в виду? О чем ты говоришь? Что тебе известно?
Он ничего не ответил.
— Джон! Я не знаю, что и подумать, пока ты не
— Не ей, мама! Я не смог бы навредить ей.
— Что ж! Ты не обязан говорить, если не считаешь нужным. Но такие недоговоренности часто губят женщин.
— Губят! Мама, ты не смеешь… — Он повернулся и пристально посмотрел на мать, его глаза сверкали. Затем, взяв себя в руки, он произнес: — Я не скажу больше того, что уже сказал, и это — правда, и я знаю, ты веришь мне. У меня есть основательная причина полагать, что мисс Хейл находится в затруднительном положении из-за своей преданности, которая — зная характер мисс Хейл, я в этом убежден — совершенно невинна и достойна уважения. Эту причину я не стану тебе называть. Если кто-то порочит ее и обвиняет в чем-то недостойном — это просто досужие выдумки. Ей необходим совет доброй и чуткой женщины. Ты обещала миссис Хейл!
— Нет! — ответила миссис Торнтон. — Я рада сказать, что не обещала проявлять доброту и чуткость, поскольку понимала, что это может оказаться выше моих сил по отношению к девушке с характером и манерами мисс Хейл. Я обещала только дать совет и наставление, которые бы дала собственной дочери. Я скажу ей то, что сказала бы Фанни, если бы она бродила с молодым человеком в сумерках. Я буду говорить, исходя из обстоятельств, известных мне, а не из каких-либо «основательных причин», которые ты мне не доверяешь. Итак, я выполню свое обещание и свой долг.
— Она не вынесет этого, — пылко сказал мистер Торнтон.
— Ей придется это вынести, поскольку я буду говорить с ней от имени ее умершей матери.
— Что ж, — уступил он, — давай больше не будем говорить об этом. Я не перенесу даже мысли… В любом случае будет лучше поговорить с ней, чем просто промолчать…
— О! Этот взгляд, исполненный любви! — произнес он сквозь зубы, запершись в своей комнате. — И эта отвратительная ложь! У нее есть тайны, которые она вынуждена скрывать во мраке, а я думал, что вся ее жизнь — свет. О Маргарет, Маргарет! Мама, как ты измучила меня! О Маргарет, разве ты не могла полюбить меня? Пусть я грубый и неотесанный, но я бы никогда не позволил тебе лгать ради меня.
Чем больше миссис Торнтон думала над тем, что сказал ее сын, тем тверже она собиралась говорить с мисс Хейл. Она испытывала жестокое удовольствие оттого, что «выскажет ей свое мнение» и «исполнит свой долг». Она с наслаждением представляла, как даст понять этой гордячке, что ее не тронуло «обаяние», которым Маргарет покоряла сердца других, она презрительно фыркнула, вспомнив о редкостной красоте Маргарет: ни густые черные волосы, ни гладкая светлая кожа, ни ясный взгляд не спасут ее от суровых, но справедливых упреков, которые миссис Торнтон обдумывала почти полночи.
— Мисс Хейл дома? — спросила миссис Торнтон, зная наверняка, что Маргарет дома, поскольку видела ее стоящей у окна. Она шагнула в маленький коридорчик прежде, чем Марта ответила на ее вопрос.
Маргарет писала письмо Эдит, рассказывая ей о последних днях матери. Это облегчало боль, и ей пришлось смахнуть непрошеные слезы, когда сообщили о приходе миссис Торнтон.
Маргарет встретила гостью с такой благородной учтивостью, что миссис Торнтон была слегка обескуражена. У нее не шли с языка все те резкие слова, которые она заготовила, когда рядом не было той, кому они предназначались. Низкий, грудной голос Маргарет звучал мягче, чем обычно, и она держалась более любезно, потому что чувствовала искреннюю признательность миссис Торнтон за внимание, проявленное этим визитом. Маргарет взяла на себя труд найти интересные темы для разговора: похвалила Марту — служанку, которую миссис Торнтон нашла для них, сообщила, что попросила Эдит прислать ноты, о которых она рассказывала мисс Торнтон. Миссис Торнтон пришла в замешательство.
— Мисс Хейл, у меня есть долг, который я должна исполнить. Я обещала вашей бедной матери заботиться о вас, насколько позволит мне мое скромное разумение. Обещала, что я не позволю вам совершить неподобающий или, — тут она немного смягчила тон, — неосторожный поступок, не попытавшись предостеречь вас, по крайней мере, дать вам совет, независимо от того, примете вы его или нет.
Маргарет стояла перед ней как обвиняемая: она покраснела, ее зрачки расширились. Она решила, что миссис Торнтон пришла уличить ее в лжесвидетельстве, что мистер Торнтон попросил мать объяснить опасность, которой Маргарет подвергнет себя, если ложь опровергнут в суде! Сердце ее защемило от мысли, что он не захотел прийти сам и, приняв ее раскаяние, восстановить свое доброе мнение о ней, ведь ей достало бы смирения, чтобы кротко и терпеливо перенести любой упрек во лжи.
Миссис Торнтон между тем продолжила:
— Сначала, когда я услышала от одной своей служанки, что вас видели на прогулке с джентльменом далеко от дома — у станции Аутвуд, — причем поздно вечером, я едва поверила ей. Но мой сын, как ни жаль мне это говорить, подтвердил эти слухи. Это поступок по меньшей мере неблагоразумный. Многие молодые девушки испортили так свою репутацию и до сих пор…
Глаза Маргарет гневно вспыхнули: новое обвинение было слишком оскорбительным. Если бы миссис Торнтон заговорила о том, что Маргарет солгала, что ж, она сама призналась бы в этом и согласилась бы, что достойна презрения. Но осуждать ее поведение, говорить о ее репутации! Со стороны миссис Торнтон — совершенно чужого человека — это было непозволительной дерзостью! Она ничего не ответит ей, ни слова. Миссис Торнтон увидела воинственный блеск в глазах Маргарет и не замедлила сама ринуться в битву:
— Ради вашей матери я подумала, что имею право предостеречь вас от совершения опрометчивых поступков. Они компрометируют вас, даже если на самом деле они не причинят вам никакого вреда.
— Ради моей матери, — ответила Маргарет со слезами в голосе, — я много вынесу. Но я не могу стерпеть все. Я уверена, она не предполагала, что меня подвергнут такому оскорблению.
— Оскорблению, мисс Хейл?!
— Да, сударыня, — ответила Маргарет спокойнее, — это оскорбление. Что вы знаете обо мне такого, что заставило вас подозревать меня?.. О! — сказала она, потеряв самообладание и закрыв лицо руками. — Я поняла, мистер Торнтон рассказал вам…
— Нет, мисс Хейл, — ответила миссис Торнтон, ибо порядочность заставила ее удержать Маргарет от признания, хотя ее терзало любопытство. — Остановитесь. Мистер Торнтон ничего мне не рассказывал. Вы не знаете моего сына, да вы и не заслуживаете этого. Он сказал следующее. Выслушайте меня, молодая леди, хотя едва ли вы способны понять, какого человека вы отвергли. Этот милтонский промышленник, чью прекрасную душу и нежное сердце вы отвергли, попросил меня не далее как вчера вечером: «Пойди к ней. У меня есть причины предполагать, что она находится в затруднении, вызванном ее преданностью чему-либо или кому-либо. Ей нужен совет женщины». По-моему, именно так он и выразился. Помимо этого — кроме признания того факта, что вы были на станции Аутвуд с джентльменом вечером двадцать шестого, — он ничего не сказал, ни слова против вас. Если он знает о том, что заставляет вас так рыдать, он никому не расскажет.