Серый кардинал
Шрифт:
Со временем боль не прошла, хотя я пыталась заглушить, запретив себе чувствовать, как учила меня Рупа. Я все равно ощущала ее глухой безжалостный пульс.
— Ненавижу тебя, Даниэль, — прошептала, разглядывая потолок в спальне.
Эти воспоминания отчаянно наступали в день ее дня рождения. Маги не праздновали это событие, уж слишком бредовой казалась долгожителям мысль каждый год отмечать свое старение, но Рупина магом не была и заслуживала хотя бы раз в год мизерного внимания.
Харитон уехал на рассвете. Не знаю, куда, но, видно, совершать великие дела
В кронах деревьев притаилось утро и время от времени в просветах показывался луч света, ведший по тропе прямо к могиле. У меня не было мамы, она умерла во время родов, оставляя нас с отцом одних, но Рупа, будучи ее камеристкой, заменила мне всех. Она пыталась учить меня контролировать дар, как приказала хозяйка, всегда поддерживала и никогда не злилась, если я неосознанно начинала управлять ее сознанием. Рупина вставала перед отцом во время пьяных припадков и внезапно просыпавшейся агрессии родителя ко мне. Он злился из-за смерти возлюбленной, и его злость достигала апогея, когда он выпивал. Лексан Гарольд пытался найти способ выплеснуть эту злобу, однако всегда останавливался, когда заносил руку. Словно в эти моменты просыпалось его человеческая часть и отдергивала от рукоприкладства.
В тот день Даниэль похоронил ее: развел землю и принес в жертву тело моей няни. Моей настоящей матери. Никто не позволил бы здесь установить надгробие простой крестьянке, поэтому я обошлась небольшим камнем, на котором высекла ее имя на имперском и дайидском языках. Могила была неприметной и очень ухоженной — вокруг росла сочная зеленая трава, которую я каждый раз восстанавливала, если та оказывалась стоптанной. Вдохнула аромат цветов, и зажмурилась, ловя лучи солнца.
Скучала. Слез не было. Я разучилась плакать. Все началось с Рупы и исчезло с изувеченной Аделаидой. Чувства забаррикадировались, оставив место только воспоминаниям.
— Привет, Рупа, — поздоровалась, склонившись к могиле и осторожно положив цветы.
Под ярким блеском солнца, едва прикрытом деревьями, они будто оживали. Некоторые лепестки казались прозрачными, просеивали сквозь себя свет и переносились на серый камень золотыми полосами.
— Давно не виделись, родная. Прости, что долго не навещала, появилось много дел, но сегодня, как и обещала, я тут.
Не хотела к ней приходить к ней, не хотелось рассказывать про Аделаиду и про Сарику, и про герцога. Ей бы не понравилось, она бы не одобрила. Откидываясь на дерево, я молчала, скрестив руки на груди. Рядом с ней даже молчать было приятно.
— Что ты здесь делаешь? — осведомилась холодно, почувствовав его присутствие. Снова.
— Разве мог я пропустить столь дивное зрелище телепата, умеющего проявлять эмоции? — он прислонился к дереву и стоял в своей обычной расслабленной позе. Руки также были скрещены.
— Ты стал предсказуем, Даниэль, — поднялась медленно.
— Ты проявляешь свои слабости слишком откровенно. Как игнорировать настолько заманчивую картину? —
— Единственная моя слабость осталась в земле, ее ты убил. Думаешь, что сможешь порочить ее память, приходя сюда? Уходи, ничтожество, — отмахнулась от него, небрежно взмахнув рукой.
— Наступит день, Аделаида умрет, а Сарика погибнет. Первая сильна и уйдет сама, вторая слаба и ее уберут. Вопрос: что станет с тобой? — как бы невзначай поинтересовался Даниэль.
— Если я и уйду из этого мира, заберу с собой Грегори и тебя, — встретилась с алыми глазами.
— Мы опять возвращаемся к вопросам смерти. Какая скука, — заметил вскользь.
— Так похоже на тебя, — зевнула.
— Может, убить Сарику, чтобы ты, наконец, заплакала?
Боль…она вернулась и ярым берсерком вспыхнула изнутри, становясь злостью. Злостью на ублюдка. Злостью на того, кому нравилось упиваться страданиями других. Я встала, глядя только на него, на бездушный «продукт» воспитания Грегори.
— Скольких девочек в борделях ты казнил, Даниэль?
— Многих, — ответил спокойно.
— А скольких трахал?
— Многих, — ни один из мускулов на лице не дрогнул.
— Сколько из них боялись тебя?
Самым страшным у Даниэля были глаза. Глаза, полные равнодушия, ничего не выражавшие, даже гули имели эмоции. Не нужно было пророком, чтобы понять: его нутро было давно мертво.
— Все.
Ко мне сделали плавный шаг. Даниэль был высоким, потому шаг равнялся двум моим.
— Не смей, — приказала холодно. — Не подходи ко мне, ублюдок.
Конечно, ему было все равно. Он снова загонял меня в угол, в данном случае к дереву, не оставляя между нами никакого расстояния. И больше всего меня раздражал подсознательный страх перед Карателем. Я могла хамить ему, унижать, но, если он проявлял действия, превращалась в кого-то, кем быть никогда не хотела.
— Неужели ты, как они, боишься?
Приняв как можно более уверенный вид, я произнесла с легкой толикой пренебрежения:
— Какая глупость.
— Тогда почему пятишься назад? — меня придавили к дереву, нарушая личное пространство.
— Разве непонятно? Ты мне противен, малыш. Угрожать Сарикой опрометчивый шаг. Это слабое звено мне нисколько не дорого, впрочем, как и Аделаида, и моя бывшая семья. Однако, неизвестно, чего ты добиваешься, Даниэль.
— Я уже не раз говорил тебе, Мелит, что мне нравится видеть, как ты плачешь, — склонился к моему виску и положил ладонь на плечо, поглаживая кожу. — Ради этого не жалко пожертвовать кем-то…несущественным.
— Идиот, — покачала головой, сбросив его руку со своего тела. — Думал, меня так просто сломить?
Я аккуратно провела пальцами по шраму, который когда-то оставила сама. Мужчина не воспротивился. Надавила, вызывая легкую боль, быстро промелькнувшую на лице бездушного.
— Ты жалок, малыш, — прохрипела почти ему в губы, встав настолько близко, насколько не встала бы по доброй воле. — Я тоже не раз тебе говорила, напомню еще: моих слез ты никогда не увидишь. Обещаю. Ни перед ликом чужой смерти, ни перед собственной.