Серпантин
Шрифт:
к себе домой, и как все может произойти. Его тело загоралось, когда мысли
забирались слишком далеко, и он метался не постели, пытаясь отделить в своем
воображении образ Олеси от образа Евгении, которые упрямо переплетались. Эта
девочка казалась ему ступенькой, которую нужно пройти, преодолеть, чтобы идти
дальше. Он хотел ее так сильно, что готов был на все. В силу каких-то
собственных представлений, он не мог поступить так, как поступали большинство
мальчиков
испепеляло, выжигало все внутри, оставляя только неутоленную страсть. Но когда
его истерзанный неокрепший еще разум устало проваливался в небытие, когда мысли
начинали таять одна за другой где-то на границе между сном и явью, тогда в его
сердце оставалось только одно желание, тщательно скрываемое от самого себя.
Желание испытать еще хотя бы один только раз ту нежность, которая пронзила
каждую его клеточку и которую он не испытает больше ни с кем, кроме Нее.
Но это девчонка не давала ему покоя и наяву. Она мучила его, сама того не
сознавая, заставляла испытывать боль, о которой до этого он даже не подозревал.
Изо дня в день читая в глазах ее равнодушие, получая лишь раздраженные реплики
на все свои попытки поговорить с ней, Георгий тихо сходил с ума. Он не мог
понять, что делает не так. Ведь любая другая девчонка из класса была бы
счастлива оказаться на месте этой Женьки. Порой ему казалось даже, что
существует какая-то внешняя причина, и что из-за этой непонятной причины все его
попытки завязать с ней дружбу заранее обречены на неудачу. Это приводило его в
отчаяние. Что-то умирало у него внутри каждый раз, когда он натыкался на ее
холодный взгляд.
Прошло наверное месяца три прежде чем Женька немного оттаяла и стала хоть
изредка перебрасываться с ним парой слов, не делая при этом недовольных
гримасок. Впрочем, его эта перемена не могла обмануть. Он понимал, что для
Женьки он не больше чем предмет мебели, к которому она просто успела привыкнуть.
В конце концов стало совсем невыносимо. Он безумно устал от ее равнодушия,
бессонных ночей, напряжения. Наверное лучшим выходом из этого кошмара было
разъяснить все раз и навсегда. Поговорить с ней, в открытую предложить дружбу, и
если даже она рассмеется ему в лицо, это будет лучше, чем день изо дня тупо
искать в ее глазах хотя бы проблеск внимания. Во всяком случае, он будет знать,
что сделал все от него зависящее и продолжать дальше смысла нет. Так он и решил
поступить. И впервые за несколько месяцев заснул спокойно.
На следующее утро он вышел из дома пораньше, часа за полтора до начала занятий,
проехал
Женькин дом. Новая пятиэтажка, пара раскуроченных скамеек во дворе и
грибок-песочница как раз напротив ее подъезда. Туда-то и приземлился Георгий,
положив под себя свой дипломат с учебниками.
Ждать долго не пришлось. Где-то через четверть часа дверь в подъезд в очередной
раз распахнулась, выпуская на этот раз не первоклашку или деловитую пенсионерку,
а их величество королеву Евгению, даму его сердца. Она на секунду замешкалась,
удивленно разглядывая Жорку, а потом уверенно потопала в его сторону.
— Гера, ты что здесь делаешь? — без особой радости спросила она.
— Тебя жду. Понимаешь, нам надо кое о чем поговорить. — быстро ответил он,
почувствовав вдруг сильное смущение и изо всех сил стараясь не отвести глаза.
— Послушай, ты мне уже надоел. Ну что тебе от меня надо, а? Я же просила уже не
появляться возле меня хоть иногда, хоть один день в неделю. И уж тем более не
ходить за мной хвостом. — совершенно спокойно произнесла Женька, требовательно
глядя ему в глаза.
Такого поворота он не ожидал. Слишком откровенно и слишком жестоко.
— Что я тебе сделал плохого, а? — его голос дрогнул. — Просто ты мне нравишься,
понимаешь? Разве это плохо? Почему это злит тебя?
Она возвела глаза и нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
— А разве не понятно, что ты мне не нравишься? И что мне надоело, что ты
таскаешься за мной постоянно? Может хватит?!
Ее слова резали его как острый нож. Он готов был ударить ее, убить тут же, на
этом месте за то унижение и боль, которые она заставляла его испытывать. Он
ненавидел ее, и в то же время сходил с ума от того, что почти потерял ее.
— Я все равно от тебя не отстану. — Упрямо произнес он и сжал зубы. Никогда в
жизни Жорка не чувствовал себя таким раздавленным и униженным. Но просто встать
и гордо уйти — нет этого он уже не мог сделать. Пусть уж она добивает его до
конца.
Но Женька молчала. Некоторое время она внимательно смотрела на него, будто
изучая, а потом вдруг сказала такое, от чего Жорка утратил дар речи.
— Я знаю, что ты хочешь, — медленно произнесла она, — ты хочешь запудрить мне
мозги, потом притащить к себе домой, валяться со мной на кровати, совать мне
везде руки… А может, даже не только руки? Ты же корчишь из себя взрослого,
значит ты попробовал бы даже уломать меня, чтобы я разрешила…
Усилием воли он заставил себя говорить: