Седьмой сын

Хатчинс Дж. К.

Серебристая дверь лифта закрылась, и металлический голос компьютера объявил:

— ГОТОВ ДЛЯ ВВОДА ТОЧКИ НАЗНАЧЕНИЯ.

— Оперативный центр, — сказал Хилл, и сердце Джона снова ушло в пятки.

На этот раз они помчались вверх. Подъем длился около пяти секунд. Вероятно, оперативный центр находился чуть выше фабрики клонов… то есть так же далеко от поверхности земли. Двери с шипением открылись. Группу встретили несколько мужчин и женщин, одетых в лабораторные халаты. Многим из них перевалило за пятьдесят. Одна пожилая женщина выглядела ровесницей

Кляйнмана. Среди этих незнакомцев выделялся черноволосый парень в офицерской форме. Он немного напоминал Бена Аффлека и, судя по возрасту, только что окончил военную академию.

Знакомство прошло суетливо и сумбурно. Назывались фамилии: доктор Циммерман, доктора Велливер, Бьюкенен, Эденфильд. Люди в белых халатах улыбались и беззастенчиво рассматривали «близнецов», словно те были почетными гостями, опоздавшими на вечеринку с коктейлями. Джон с удивлением отметил, что где-то видел некоторых из них. Но он не мог припомнить подробности тех встреч. Ученые радостно пожимали им руки. Молодой офицер представился как Дурбин.

Двое из четверых солдат подхватили М-16 и вернулись в кабину лифта. Хилл отправил их куда-то с новым поручением.

«Надеюсь, на Луну», — подумал Джон.

Гостеприимные «халаты» и хмурые «ястребы» повели «близнецов» по длинному коридору к очередной закрытой двери, на двойных створках которой виднелась внушительная надпись: «ОПЕРАТИВНЫЙ ЦЕНТР (только для утвержденного персонала)».

На стенах помещения играли блики от дюжины экранов. Вся передняя стена была увешана большими телевизорами, настроенными на новостные каналы. Си-эн-эн сообщала, что горящие нефтяные скважины Ирака станут причиной снижения производства бензина. Си-эн-би-си анализировала новую стратегию предвыборной кампании Белого дома в свете недавнего убийства президента Гриффина. «Фокс ньюс» рассказывали, что из-за волны увольнений последняя демонстрация в Лос-Анджелесе переросла в народный бунт. Джон отвернулся от экранов и осмотрелся по сторонам.

Перед стеной с телевизорами располагалась серая трибуна. В центре комнаты стоял большой стол из красного дерева. Джон насчитал двадцать кресел. Напротив каждого из них был установлен лэптоп. В задней части помещения находилась приподнятая платформа с несколькими пультами и мониторами компьютеров. Там, глядя на экраны, сидели двое солдат. Светодиодные лампы на потолке едва освещали тусклую комнату. У торца стола Джон увидел одинокого мужчину. Тот сделал последнюю затяжку и раздавил в стеклянной пепельнице тлевший сигаретный окурок. Его плечи поникли. Похоже, он был чем-то опечален. Мужчина даже не взглянул на группу, вошедшую в оперативный центр. Пока люди рассаживались за столом в потертые кресла, он намеренно отвернулся в сторону.

Джон присмотрелся к нему. Сутулая фигура, амальгама серебристых бровей, редкие волосы, которые давно было пора постричь. Несмотря на очки в толстой оправе, лицо мужчины казалось очень знакомым: бледное, осунувшееся, помятое возрастом… но все с такими же высокими скулами, сильным подбородком и морщинами на лбу. Он завял и выветрился —

стал более бренным. Но Джон помнил каждую его черту. Значит, все это было правдой. Абсолютно все.

— Папа.

Он не мог удержаться… да и не хотел. На его глаза навернулись слезы.

— Папа!

Мужчина — некогда называвшийся Хью Смитом, а теперь вновь ставший Хьюго Шериданом — отвел взгляд от мерцавших в пепельнице янтарных угольков и поднял голову.

— Не называй меня так! — крикнул он.

Ошеломленные «близнецы» смотрели на него в четырнадцать глаз. Отец, поморщившись, взглянул на их лица. И больше не было той теплоты… того гордого румянца на щеках… той улыбки на губах, когда он сажал их к себе на плечи, чтобы сделать последний слэм-данк перед ужином. Осталась лишь глубокая печаль.

Священник подбежал к нему, нашептывая какие-то слова. Джон разобрал только «слава богу», «ты жив» и «как я рад снова видеть тебя». Но когда Томас приблизился, мужчина вскочил на ноги. Его кресло откатилось на колесиках и ударилось о стену. Шеридан сделал шаг назад. Он вытянул одну руку вперед и замахал другой, отгоняя от себя священника, словно муху, жужжавшую перед носом.

— Не нужно этого! — рычал отец. — Отойдите!

Томас остановился и с удивлением склонил голову набок.

— Папа, я не понимаю.

Мужчина с мольбой посмотрел на него, затем повернулся к остальным «близнецам».

— Отстаньте от меня. Хотя бы на время. Это просто невыносимо. Дайте мне покой! Вы можете понять, о чем я говорю?

Джон вспомнил эту фразу. «Ты можешь понять, о чем я говорю?» Обычно отец произносил ее, когда сердился. Он готов был поспорить, что все сейчас подумали об одном и том же.

Кляйнман протиснулся между семью «близнецами» и, протянув ладони к Шеридану, с укором покачал головой.

— Не делай этого, Хью. Не будь снобом. Сейчас не время для такого поведения.

— А ты вообще закрой рот! — огрызнулся Шеридан.

Он снова повернулся к Томасу. Его брови печально приподнялись вверх.

— Прошу тебя. Не прикасайся ко мне. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этому.

Доктор Майк схватил Кляйнмана за локоть и оттащил его в сторону. Хилл вскочил с кресла, но старый ученый махнул ему рукой, призывая генерала не вмешиваться в ситуацию.

— Что за хрень тут творится? — спросил доктор Майк. — Почему отец не хочет обнять своего сына?

Шеридан прищурил глаза. На его губах промелькнула печальная улыбка, знакомая Джону по детским воспоминаниям. Улыбка «ах, мой милый мальчик» — то выражение, которое появлялось на лице отца, когда Джон совершал какую-нибудь глупость. Например, в четырехлетнем возрасте он спрыгнул с кровати, словно Супермен, и вывихнул себе руку. Или годом позже, когда он пытался погладить кота миссис Диксон и в результате получил царапину на щеке. Глаза и улыбка отца, казалось, говорили: «Ах, мой милый мальчик. Как мало ты знаешь об этом мире. Как много тебе еще предстоит понять. Как сильно я люблю тебя».