Сделка

Вилкс Энни

— Ты… ты можешь ее остановить?!

— Ты что, глупая совсем? — неожиданно оскалилась Янка. — Спасибо за помощь! Я плачу честно, спасаю твою жизнь! Отпусти меня! — вдруг взревела она с какой-то первобытной яростью. Метнулась маленькая ручка в сером хлопке, и ощутила глубокий укол между большим и указательным пальцем. Блеснувший осколок стекла тут же спрятался в ворохе широкого рукава. От неожиданности и боли я выпустила Янку, чем она сразу же воспользовалась, прыжками, по-звериному, уносясь по коридору.

Я было бросилась за ней, но Янка вдруг просто пропала, будто бы ее и не было. Артефакт Келлфера скрыл ее от моих

глаз. Я знала, что она все еще рядом, слышала ее желание быстрее покинуть разверзающееся пекло, но больше не видела.

Я сделала два глубоких вдоха и длинных, тягучих выдоха, успокаиваясь. Мотивы Янки, эта неожиданная жестокость, несправедливость, разрывающая шаткое спокойствие страшная шалость — все это было не так уж и важно. Уже слышался далекий, но неотвратимый треск: здание было целиком деревянным, почти все внутри него — горючим, и пожиравший его теперь огонь очень скоро оставил бы на месте роскошного дома лишь пепел. Послышались первые крики. Нужно было бежать.

А я стояла, застыв, только сердце колотилось где-то в горле. Паника нахлынула на меня как высокая волна, я не могла понять, мой это страх или же страх проснувшихся в огненной ловушке хозяев и рабов. Все чувства обострились, я могла слышать людей в другом крыле, и на других этажах тоже. Мелькали сцены борьбы с огнем: старший хозяин и его только что вбежавший в спальню сын сбивали тяжелыми покрывалами пламя, а старшая хозяйка плакала и искала что-то важное в небольшом комодике у окна. Ветер распахнул окно в комнату недавно рассматривавшего меня красивого мужчины, и с этим дуновением загорелся плетеный ковер, ведущий от двери к кровати, а сам мужчина закашлялся от горького дыма. Закрывая рукавом лицо, не дыша, две рабыни пробивались через коридор, стуча в двери кружками, разбуженные ими мужчины и женщины вскакивали и подбегали к окнам, ища возможности скрыться.

Я видела стелящийся по полу дым. Он был похож на туман.

Будто очнувшись, я, наконец, бросилась к лестнице, спасая собственную жизнь…

И вспомнила про Дариса.

Я обернулась, будто мой мучитель мог укоряюще наблюдать за мной из-за приоткрытой двери. Мне очень хотелось оставить его в огне, забыть, предать полному исчезновению — но всего миг, и я справилась с собой. Я ведь не была напуганным и озлобленным животным! Сын моего любимого, мой спаситель спал там, беззащитный, связанный, и я не могла оставить его умирать, каким бы мерзавцем он ни был.

Шаг, еще один — и вот я уже неслась обратно.

От волнения у меня никак не получалось открыть дверь в комнату Дариса: вспотевшие ладони скользили по гладкому металлу, и ручка никак не хотела поворачиваться. Наконец я справилась и ввалилась в комнату.

— Дарис! — закричала я с порога. — Просыпайся! Просыпайся!

Он не пошевелился. Он меня не слышал. Я схватила вазу с цветами и, выбросив хрустнувшие сочные стебли, плеснула воду Дарису на лицо. Подушка и покрывало потемнели, капельки повисли на кончиках его ресниц и подбородке. Я с надеждой смотрела на дрожание этих капель. Мне показалось, что Дарис дернул головой, но это вполне могло быть игрой моего воображения.

«Ни в коем случае не прикасайся к нему, чтобы даже случайно не повредить силовые путы».

Я трясла Дариса за плечи изо всех сил. Он был тяжелым, как камень, неподвижным, он даже почти не содрогался, и все так же не размыкал век. Не совсем понимая,

зачем, я попыталась стащить его с кровати, но как бы я ни упиралась пятками, это казалось почти невозможным: он лишь свесился плечами с топчана, на котором спал.

Воздух был горьковатым и мутным, словно я смотрела сквозь потертое стекло. Я закусила губу, резко выдохнула, не давая пролиться уже подступающим слезам, и продолжила попытки.

Я тянула до тех пор, пока поврежденная лодыжка не вспыхнула болью, отозвавшейся в колене и натянувшей какую-то струну в бедре. Чувствуя, как подгибается нога, я беззвучно вскрикнула и повалилась назад, на пол, утягивая за собой одеяло, но не Дариса. Нога продолжала пульсировать, и теперь слезы все-таки брызнули, оставляя мигом высыхающие следы на щеках.

Я выпуталась из ткани и дала себе секундную передышку. Теперь, когда покрывало слетело, обнажив грудь и мускулистые руки, я увидела свитые из белесого воздуха силки, опутавшие Дариса сетью и так плотно врезавшиеся в одежду, что выглядели тонкими бороздками. Изредка по плетению прокатывалась едва заметная искра, как если бы оно было перламутровым и переливалось на солнце.

Келлфер не говорил, как именно обездвижил сына. Это вполне могла быть эта воздушная леска.

Я попыталась поддеть одну из нитей, но у меня не получилось.

— Пожалуйста… — прошептала я.

Дым уже вовсю тянулся из-под двери, не тонкой струйкой, а сплошным пластом. Я вскочила, стараясь не думать о хрусте лодыжки, и затолкала покрывало под дверь, закрыв щель. Окно было открыто, и я успокоила себя, что пока не вспыхнуло покрывало, время есть, и что мы всего на втором этаже, а значит, сможем выпрыгнуть.

Страшно было закрывать глаза. Но у меня должно было получиться! Сила билась во мне как волна. Я была полна ею.

Бросив последний взгляд на пока справлявшееся со своей функцией покрывало, я нырнула в разум Дариса, как учил меня Келлфер несколько дней назад.

Тут же приглушились звуки, истончился гул мысленных голосов, отдалились ужасные образы — чтобы несколько мгновений спустя рухнуть на меня новым потоком. В разуме Дариса в этот раз не было ни потока света, ни пятен. Вместо этого я попала в полную тепла и тихой нечленораздельной речи пустоту. Все вокруг было черным и багровым, плотным, невесомым, окутывающим меня со всех сторон, отвратительным кровавым желе. Дарис тоже был тут, беспомощный, как маленький мальчик. Его сон мешался во мне с криками снаружи, с, казалось, уже подступающим жаром, с горьким запахом сгорающего дерева, с шумом начавшего расходиться пламени. Ему снилось, что он плавает в тягучем масле, в темноте, и я терла веки, пытаясь избавиться от ощущения чего-то скользкого на глазах.

«Проснись!»

Дарис, уже давно потерявшийся в отсутствии людей и света, обернулся на мой голос. Я ощущала его вспыхнувшую надежду звенящей нотой во внезапно наступившей в его сне тишине.

«Где ты?» — спросил он меня.

«Проснись!» — закричала я снова.

«Я сплю?» — Его голос был каким-то высоким, юношеским, удивленным.

«Проснись же!» — в третий раз завопила я, более не сдерживая себя, и во сне, и в реальности вкладывая в крик все силы, что у меня были.