Сделка
Шрифт:
Я напомнила себе, что была бы уже кучкой пепла, если бы Дарис меня не спас, но ненависть никуда не делась. Стыдясь, я робко вспомнила про Идж: быть может, ненавидит она? Идж недовольно отозвалась желанием провести кончиками пальцев по скуле лежащего мужчины, чтобы ощутить эйфорию прикосновения его голой кожи. На мгновение, слившись с ней, я тоже захотела лечь на него сверху, щекой к щеке, чтобы чувствовать вздымающуюся в дыхании грудь. Я отшатнулась, испугавшись, и выбежала из комнаты.
Чем это было?
Я любила Келлфера. Я мечтала быть только с ним, чтобы только
«Фатиум подчинил его разум. Это не он. Он просто зависим от этого ужасного наркотика». Так говорила мама, когда просила меня быть снисходительнее к ее двоюродному брату, дяде Баи, в помрачении набросившемуся на меня и умолявшему отвести его в порт на встречу с торговцем наркотиком. Он рыдал у моих ног, пытался меня ударить, просил связать его, требовал открыть замок двери, рассказывал, как фатиум наполнил его счастьем и сокрушался о разрушенной ложным счастьем любви. Много позже, когда он продержался без наркотика неделю, он разоткровенничался со мной, тогда еще совсем девчонкой.
Выходило, что фатиум, даривший Баи ощущение абсолютного блаженства, эйфории, даже счастья, до которых было далеко всему, что он испытывал раньше, продолжал влечь его со страшной силой даже вопреки пониманию, как сильно изменилась его жизнь. Баи был еще молод, он мог бы восстановить отношения с семьей, построить дом, снова заняться рыбной ловлей, и хотел этого всем своим существом, но стоило прийти в его голову мысли о фатиуме, все иное блекло на фоне того, что он связывал в своей памяти с горько-сладким вкусом и миндальным запахом «алебастрового порошка», как уважительно звали эту пахучую рассыпчатую субстанцию пристрастившиеся к ней люди.
«Я думаю, это только тело, — объяснила мне, возмутившемуся глупостью дяди подростку, мама. — Это как рефлекс. Если ты замерзла, а рядом горит огонь, ты подойдешь ближе, твое тело ищет удовольствия и пользы тепла. Ты даже не задумаешься. И чем сильнее продрогла, тем быстрее подойдешь. Вот и Баи видит что-то, что напоминает ему фатиум, думает о чем-то — и так же рвется к нему. Просто тело привыкло получать удовольствие таким образом, вот и все. Это совсем не Баи, не то, что мы помним и считаем им. Со временем он разучится связывать удовольствие и наркотик, и снова будет счастлив, качая на руках своего ребенка».
Мама, мама! Как же я была теперь ей благодарна за те слова, не нашедшие отклика в детской душе, но прояснившие мои мысли теперь! Тело. Просто тело видит источник удовольствия и тянется к нему, вот и все. Идж — мое порабощенное тело. Стоило признать, что огонь прикосновений Дариса был мне не просто приятен, но и безусловно зажигал во мне восхитительно острое желание. Это не говорило обо мне ничего. Признать наличие желания как факт, не бороться с ним — и идти дальше, не давая ему изменить мою жизнь, вот что стоило делать.
Вопреки маминому прогнозу, дядя Баи не вылечился. Никто из пристрастившихся к фатиуму, встреченных мной, не смог избавиться от власти этого страшного наркотика. Ко мне приходили и они сами — страдающие,
Я была как они в начале, и все же, не совсем. Фатиум порабощал не только тело, но и разум, даря духовное блаженство, а Дарис, как бы ни старался, не смог этого сделать. Я была зависима от него иначе. В моих силах было не пустить этот яд дальше, вглубь своего сердца и своей души. Не так уж сложно, правда, Идж?
Кроме того, мой любимый поддерживал меня. Келлфер никогда не дал бы Дарису снова приказать мне. Он не дал бы Дарису даже проснуться в моем присутствии, что уж говорить о влиянии. Мне не следовало бояться, как и не следовало делать глупостей.
25.
Стоило мне смириться с мыслью, что я больше не увижу бойкую девчушку, и провалиться в неспокойный сон, в коридоре раздался шум, будто что-то несколько раз упало. Подскочив на кровати, я метнула быстрый взгляд на дверь в соседнюю комнату — она все еще была закрыта, не было причин считать, что Дарис просыпался — а затем подхватилась и всего несколько мгновений спустя, приникла ухом к холодному дереву. Руки уже сжимали засов, а я прислушивалась. Сердце колотилось где-то между ключицами, быстро, как если бы кто-то быстро бил ладонью в кожу бубна.
— Ния! — голос Янки был каким-то испуганным. — Ния, открой, это я, тут никого!
— Вернулась, — не сдержала я радости, распахивая дверь. — Я уж думала…
— Сейчас тут все полыхнет! — прервала меня Янка. Она была вся взлохмачена, платьице чуть намокло у ворота, будто она бежала. — Уходи скорее!
— Что ты такое говоришь? — не поняла я. — Что полыхнет?
Янка махнула рукой, уже разворачиваясь, а, наконец, сориентировавшись, я схватила ее за запястье с самой меня удивившей прытью. За собственным биением сердца я не слышала ее чувств. Разлитое по коридорам масло вспыхивало в ее мыслях. Горячее и непреодолимое пламя захлестнуло и меня, вместе со злостью, детским жестоким восторгом и искрами азарта на кончиках пальцев. Загнанный зверек, вцепившийся в лицо охотника, вот кем она себя ощущала, и это несло ее вперед. А за всей этой бравадой, как всегда, скрывался страх.
— Вална мстит им, ясно? — зло выдохнула девочка, будто Вална хотела отомстить и мне. — Хозяйка грозилась отдать нас собакам! Ей поделом!
И снова мгновения мучений промелькнули в ее памяти, так быстро, что я не успела их разглядеть, а потом Янка представила себе, как плавятся коридоры, как кричат хозяева — и улыбнулась.
— Но остальные…
— Всем поделом! — дрогнул детский голос, и вдруг через пелену злорадства пробился какой-то смутный, ужасный, противоестественный образ насилия, похожий больше на кошмар, чем на реальность. Не давая воспоминанию утянуть меня, я прогнала его: