Сачлы (Книга 2)
Шрифт:
Рухсара невзлюбила Аскера с первого же дня приезда в район, можно сказать - с той самой минуты, когда она, сойдя с автобуса на площади у базара, с чемоданом в руке была встречена нахальными взглядами и двусмысленными репликами курчавого телефониста и его приятелей.
– Просто этот парень - уважительный человек, - защищала Нанагыз Аскера.
– Нет, мама, ты ошибаешься, - возражала Рухсара.
– Я не могу лицемерить, не могу благодарить человека, к которому у меня не лежит душа.
– С людьми надо быть приветливой, - настаивала мать.
– Не забывай, доченька, ласковое слово - волшебное. Ты ведь не прокурор.
– Не все люди одинаковы, мама. Есть хорошие и есть плохие. Ты многого не знаешь, мама.
– Да разве от тебя узнаешь что-нибудь, детка? Зачем таишься от матери? Ничего не хочешь рассказать...
– Ты опять о своем, мама?... Прошу тебя, не надо...
– Доченька, Рухсара!
– Мама, ну, пожалуйста, не надо.
– Твои глаза, детка, о многом говорят мне, но почему ты не хочешь рассказать мне о своей беде, о своем горе словами?
– Оставь меня в покое, мама. Видно, слезы - единственное утешение всех девушек и женщин. Гораздо хуже, когда даже плакать не можешь.
– Я вижу, доченька, на глазах твоих постоянно кровавые слезы.
– Это ничего, мама, ничего...
– Рухсара, достав платок, вытерла навернувшиеся на глаза слезы, заставила себя улыбнуться, повторила: - Ничего.
Письмо было из дома - от Мехпары, Ситары и Аслана: три тетрадных листочка в клетку, каждый писал о своем. Дети просили мать поскорее приехать. Маленький Аслан неровными, корявыми буквами нацарапал: "Мамочка, мне очень плохо без тебя. Вспомни, в этом году я пойду в школу. Хочу, чтобы ты сама отвела меня..."
Мехпара в своем письме приписала на полях: "Видела Ризвана и Тамару, они шли вместе по улице".
Рухсара прочла матери вслух все, кроме этой фразы. Дойдя до нее, осеклась, смутилась, примолкла. Мать заметила, начала спрашивать:
– Что там еще написано?! Ты что утаила от меня? Пожалуйста, прочти все, Рухсара, что там написано?
– Да так, ничего, мама...
Нанагыз продолжала настаивать:
– Только что говорила, будто не умеешь лицемерить... Почему же сейчас говоришь неправду? Прочти, что там написано.
– Ничего. Не трогай меня, мама.
– Голос Рухсары прозвучал раздраженно. Помолчав, она сказала: - Возможно, я уеду в Баку на несколько дней.
Нанагыз обрадовалась:
– Уедем, уедем, доченька! Надо нам поскорее собраться и - домой. Нечего нам здесь делать.
– Я говорю только о нескольких днях, - сухо ответила Рухсара.
– Я вернусь сюда, мама...
– Рухсара, прошу тебя, умоляю, уедем навсегда домой! В Баку я пойду к большим начальникам, они разрешат тебе вернуться в город.
– Зачем тогда я столько лет училась? Зачем ты учила меня?
Мать и дочь спорили долго. Спать легли удрученные, подавленные. Утром Нанагыз опять начала упрашивать Рухсару:
– Скажи, доченька, что написано в письме? Прочти, прошу тебя.
Рухсара подошла к матери, погладила ее седую голову, ответила:
– Мехпара написала, что видела Ризвана. Он был не один.
– С кем?
– С моей подругой.
– С какой подругой?
– С Тамарой.
– С этой кривлякой?
– Да, якобы с ней.
Нанагыз понурила голову, ей не хотелось верить.
– Как же так, детка? Как же так?.. Ведь ты дружила с ней, делила с ней хлеб-соль...
– Такова жизнь, мама.
Рухсара, взяв полученное
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Во дворе больницы Али-Иса показывал Демирову разбитые им цветочные клумбы и обвитую густым вьюнком беседку под самым окном своей комнаты. Беседка особенно понравилась секретарю райкома. Заглянув в нее и увидев там узенькую деревянную кровать, он спросил:
– Ты и спишь здесь, старик?
– Почти каждую ночь, - ответил Али-Иса, - если, конечно, погода позволяет, когда нет дождя. Можно сказать, это мой летний домик.
– Неплохо сделано, умело, молодец!
– похвалил секретарь.
– Тебе можно позавидовать, старик, всегда на свежем воздухе.
Али-Иса, польщенный, улыбался:.
– Если хотите товарищ Демиров, будущей весной я могу соорудить подобную беседку и у вас во дворе, - предложил он.
– Сделаю - даже лучше будет, чем эта. Построю для вас зеленый дворец, райский уголок. Внутри повесим клетку с канарейкой. Честное слово, будущей весной сооружу для вас изумрудный домик, если, конечно, буду жив. Думаю, доживу до весны. Зимой, правда, я часто болею, говорю себе: нет, не дотянуть тебе, Али-Иса, до лета. Но приходит тепло - и я оживаю. Никак не может одолеть меня ангел смерти Азраил. Спросите, почему? Да потому, что я жилистый, а у ангела смерти, видать, зубы плоховаты, не может разжевать меня и проглотить. Так как, товарищ Демиров, сделать для вас такое же соловьиное гнездышко?
– До весны еще много времени, - уклончиво ответил Демиров.
– Там будет видно, старик.
– Времени-то много, товарищ секретарь, а начинать надо уже сейчас.
– Прутья каркаса не сгниют под снегом?
– Нет, что вы, товарищ секретарь! Моя беседка стоит уже пять лет - и ничего. Зимой, когда снегу много, прутья прогибаются, но не ломаются. Мои прутья - очень прочные. Разрешите, я завтра же начну работать. Разве наши, местные, способны оценить мой зеленый домик? Честное слово, я построю для вас такое чудо, что слава о нем разлетится по всему району. Возможно, некоторые скажут, что беседка секретаря райкома похожа на беседку завхоза больницы. Ну и что же, пусть себе говорят. Разве у нас в стране теперь не все равны? Ведь не упадет же небо на землю оттого, что беседка завхоза будет похожа на беседку секретаря? И пусть будут похожи, ведь они - творение одних и тех же рук. Мои руки все могут. Я, как говорится, мастер на все руки. Взять, к примеру, нашу больницу. Она хоть и мала, но больные в ней все-таки лежат. И больница эта на моих плечах. Трудно мне приходится, но я выкручиваюсь: папаху Али, как говорится, надеваю на голову Вели, а папаху Вели - на голову Али.
– Нет, старик, так работать нельзя. Надо, чтобы каждый носил свою папаху. Комбинаторы у нас не в почете.
– Главное, товарищ Демиров, чтобы дело не страдало, чтобы дым прямо шел. А труба может быть и кривой...
– Нет, старик, ошибаешься. Мы требуем, чтобы и средства и результаты были на должном уровне. И труба должна быть прямой, и дым должен идти прямо. Словом, все надо делать законно, по правилам.
Али-Иса вспомнил недавнюю ревизию, которую проводили злой, чахоточного вида счетовод и дотошный Худакерем Мешинов вспомнил, как они придирались к его запутанным счетам и накладным...