Рожденные ползать
Шрифт:
Старший техник молчал. Ограниченный обзор из кабины не позволял Гусько определить его местонахождение. Наверное, осматривает самолет, все ли в порядке, подумал Юра. Надо решаться!
В этот момент в наушниках что-то забулькало и, связь ожила:
— Все нормально. Давай, добавляй кокса. Только потихоньку.
— Понял. Добавляю, — Юра положил левую руку на рычаг управления двигателем.
По его лицу и спине ручьем катился пот. «Сейчас или никогда! Сейчас или никогда!» — билась в голове единственная мысль. Он сдвинул рычаг на себя, увеличивая обороты. «Была, не была!» — Гусько отпустил тормоз и одновременно резко вывернул колеса передней стойки вправо. Самолет дернулся в сторону, но остался на месте. «Наверное, все-таки уперся в колодки!» — подумал Юра.
— Что ты там
— Сейчас или никогда! А-а-а-а! — в голос заорал угонщик и снова дернул ручку, добавляя газ.
— Стопори, придурок! Убью!!! — резанул перепонки крик старшего техника.
Самолет приподнял переднюю стойку, на мгновенье встал на дыбы и потом тяжело рухнул вниз. Кажется, объехал колодки! Все внутри у Юры ликовало.
Впереди лежали серые плиты рулежки, ведущей прямо к свободе. Гусько представил, как с хрустом выдергивается из гнезда шнур внутренней связи. Эта последняя ниточка, соединяющая его с Паниным, армией и, вообще, со всей этой ненавистной страной. Вот бежит за самолетом, все больше отставая, его матерящийся начальник. Еще две-три минуты и, вот она, взлетная полоса, вся в черных полосах от многочисленных торможений. Теперь, встать по центру. Выровнять передние колеса. Зажать тормоз. Вывести обороты двигателя на форсажный режим. Отпустить тормоз. Сноп яркого пламени вырывается из сопла, и самолет начинает мощный разбег, вдавливая техника в спинку сиденья. Скорость стремительно нарастает. Быстрее! Еще быстрее! Несколько машин рванулись с ЦЗ наперерез, пытаясь заблокировать взлетную полосу. Поздно! Гусько кричит во весь голос от переполняющей его радости и плавно тянет ручку управления самолетом на себя. МиГ легко задирает нос и отрывается от бетонки. Резко набирая высоту, он оставляет внизу под собой двадцать пять лет серой жизни, несостоявшуюся инвалидность, докторскую колбасу из крахмала и оберточной бумаги и дураков-патриотов, своих друзей-двухгодичников.
Из наушников, тем не менее, продолжают нестись какие-то крики, мешая сосредоточиться. Странно. Кто это пытается с ним связаться, если радиостанция даже не включена? Юрино внимание постепенно фокусируется на голосе, который, кажется до боли знакомым.
— … Козел! Ну что за беда на мою голову. Сбрось обороты! Глуши движок! Сейчас я тебе мозги прочищу!
Угонщик внезапно понял, что совершенно ничего не видит. Все вокруг плыло в каком-то тумане. Сообразив, наконец, что это запотели очки, он протер их пальцами. Через неровные размытые водяные следы на стеклах, прямо по курсу возникла фигура шведа, энергично машущая руками у себя над головой. Лицо скандинава было типично славянским и почему-то сильно похожим на Панина. Гусько стало дурно — знакомая бетонка, грязный снег по краям, газовочная площадка. Значит, не Стокгольм!
Как ни странно, но Юру даже не били (чего он не смог оценить, все еще находясь в состоянии прострации). Едва открылся фонарь, Панин рванул его за ворот куртки, но, увидев мертвецки бледное лицо техника, безумно вращающиеся во все стороны зрачки глаз и оскал желтых зубов, со страхом отдернул руку. Гусько, тяжело, словно куль с добром, упал назад в кресло.
Только через пару минут незадачливый угонщик пришел в себя и смог скорее сползти, чем спуститься вниз по стремянке. Старший техник, не переставая, бубнил, что он офицер, а не врач в дурдоме и не нянька в детсаду. Держась одной рукой за антенну РЭБ, чтобы не упасть, Юра уныло слушал, как продолжает материться Панин:
— Мать твою разтак! Ты зачем ручку дергал, урод?!
— Случайно…. Зацепил…, — едва ворочая распухшим языком, оправдывался двухгодичник.
— А газовал так зачем? Я же тебе кричал. Если тебе жить надоело, так иди на дальнюю стоянку и застрелись. А мне из-за тебя под трибунал неохота. Ты же чуть страховочные тросы не оборвал!
В голове у Гусько что-то щелкнуло, как замок, к которому долго и безуспешно пытались подобрать код и, который, внезапно, от легкого толчка открылся сам. Юра окинул взглядом фюзеляж и с глухим стоном начал оседать на землю. Он увидел, что к основным стойкам шасси прикреплены толстые металлические тросы, а другой их конец
«Разведчик проваливается из-за мелочей», — всплыла в памяти фраза из какого-то шпионского романа.
Вокруг него бегал встревоженный Панин, повторяя:
— Ладно, не переживай так. Не бойся, я докладывать никому не буду. Самолет в порядке, да и живы все, слава богу…
Глава 3
Служу Советскому Союзу?
Я критически осмотрел подошву своих валенок. Она стала такой тонкой, что казалось, был виден носок. Еще неделя, от силы — две, и — придется выбрасывать. Вот же беда с технической обувью в авиации. Летние технические тапочки имели резиновую подошву, которая очень быстро стиралась об бетонку, а вездесущие пятна керосина и масла довершали дело. Уже через один сезон подошва отлетала. А так как одна пара обуви полагалась на два года, почти половина техсостава, как какие-то босяки, бегала в тапках, с прикрученными контровочной проволокой подошвами. Та же ситуация и с валенками. Какой же это идиотизм — выдавать их техсоставу без галош! Бетонка, как наждак, и обыкновенную то обувь быстро добивает, а уж валенки…. В чем ходить дальше? Может попросить помочь Панина? У него есть знакомый прапор — специалист по обуви. Я с завистью вспомнил валенки старшего техника. Они были аккуратно подшиты куском автомобильной резины. Отлично, и протектор, чтобы не скользить и не протираются. Только Панину, это сейчас безразлично. Он в отпуске — счастливчик! Укатил с семьей на родину, в родной Свердловск. Сидит там сейчас в тепле, да холодную водку с горячими уральскими пельменями трескает. А я — тут сопли морожу.
Боже, какой же сегодня все-таки холод! Наверное, никак не меньше минус тридцати, да еще с ветерком. Эх, как говорится, сейчас бы пивка холодненького и на мотоцикле в одной майке покататься! Я зябко поежился, оторвал кусочки льда с усов и начал подпрыгивать на месте, чтобы согреться.
Надо что-то придумать, а то такое чувство, будто стоишь на земле босыми ногами. Не заболеть бы! Хотя, какое там к черту, заболеть. За полгода в армии, ежедневно помногу часов находясь на улице в любую погоду, я уже успел забыть, что такое простудные заболевания. Грипп, простуды, воспаления легких — все это осталось на гражданке. Иногда, крутишься на стоянке целый день на ледяном ветру или снежок бросаешь — только сопли летят в разные стороны. Ну, думаешь, придешь домой — и все! Приходишь, и — никакого эффекта. На войне, как на войне — кроме пули, ничего не берет.
Мои мысли опять вернулись к Панину. Пока он в отпуске, его обязанности временно исполняет старший техник первого звена — Шувалов. Один, на два звена. Работать с ним, конечно, намного сложнее, чем с Паниным. Это, еще тот тип. Держится, как сноб, как будто умнее всех на свете. Вместе с тем, на службе явно не горит и карьеру не делает. Казалось, чего там, давай, рой землю. Вон — Тихон, любому понятно, всю эскадрилью костьми положит, но все-таки станет инженером полка. Хотя, со Славкой Шуваловым в этом смысле легче — требует только то, что абсолютно необходимо. Никаких придирок или заскоков.
Елки-палки, ну как же все-таки холодно! Я посмотрел в небо, как будто ожидая увидеть там родную 20-ку. Сейчас прилетит, легка на помине. Сам Паханов, лично, использует.
Я уже заметил, что на моей машине летают летчики по должности не ниже командира звена. Секрет открылся быстро — прицельно-навигационный комплекс «Кайра» являлся довольно капризным. Самолетов с хорошим, точным комплексом было в полку немного, поэтому, кому попало, их не давали. Мой являлся одним из них. К примеру, Петя Резник, по боевому расчету — командир моего экипажа, однако, что-то не припомню, чтобы он часто летал на 20-м. Только сплошь одни отцы-командиры.